Не... спаситель мира?!

Просто именно на выходе из аэровокзала до меня вдруг дошло, что сейчас я увижу, проехав насквозь, Москву! Родной город… и не родной, одновременно — потому что хрен знает в каком измерении и на тридцать лет вперед. Иррациональное желание увидеть собственными глазами сходство и различие реальностей вызывало почти реальную боль! Не удивительно, что я, не спрашивая, сел к окну, и, что называется, “залип”. Хотя по правде сказать, ветро-шумозащитные ограждения прятали за собой практически всю панораму пригорода — и что-то мне подсказывало, что в городе будет так же.

— Я… — машинально потрогав узел шелкового шейного платка, убедился, что он мне ни капли не давит. — Знаешь, как-то привык уже.

Да уж. Я попытался вспомнить, когда в последние месяцы носил на улице не костюм — оказалось, эти дни можно по пальцам пересчитать. Филу Йону требовались от меня не только политические достижения, но красивая картинка на момент их совершения, да и в любой другой момент тоже.

Вот и научился соответствовать. Чему немало способствовала функциональность моей одежки: не просто так за вот такие пиджаки, брюки и рубашки портные ставили конские ценники. Зато в калифорнийскую летнюю жару не так уж жарко, в холод (тоже калифорнийский) вообще замечательно, под дождем промокнуть — тоже целая история должна произойти. И не мнутся при этом.

— Привык, скажешь тоже, — хмыкнула женщина. Говорила она со мной вполне по-свойски, но некоторая неуверенность в тоне и словах её проскальзывала.

— Это сыном губернатора надо быть, чтобы столько удавку на шее таскать и привыкнуть… Кашляешь? Продуло никак?!

— Все хорошо, просто подавился, — выдавил я из себя, одновременно стягивая-таки шейный платок. Ну бабуля, ну дает! Не в бровь, а в глаз!

— Вот теперь — другое дело, — похвалила меня Марина с явным подтексом “вот потому и надо слушать старших!” И, поймав мой взгляд, неожиданно серьезно сказала: — Я не буду спрашивать у тебя, что да как на чужбине было и чем ты жил.

Сам расскажешь, если захочешь. И другим тоже лезть не дам, ни родне, ни соседям нашим. Что было — то прошло. Теперь ты дома, остальное — не важно.

Сидения в вагонах экспресса стоят как в самолёте — по двое и по трое в ряд, все смотрят в одну сторону. Что создает некоторое иллюзорное чувство условной приватности. Очень хорошо, потому что мне весь остаток поездки было бы неловко перед людьми, увидевшими мои слёзы. “Дом”.