Vânt

— Если так плохо, то почему вы тут? — спрашивает ребенок и смотрит черными глазами прямо в душу… в то, что от нее осталось.

Джефферсон смотрит на нее, чуя неправильно, но… это же Церковь, дом Господень. Вот только Господь дома не был уже давно, а то и вовсе нет Его, просто людям нужно верить, что есть кто-то сильный и единый, кто-то, кто защитит их от всех темных тварей, что живут в этом мире. Отец нужен людям — добрый и строгий, который примет их в своем Доме, а после и в своих Чертогах, награждая за то, что они были хорошими детьми.

Вот только нет Его, нет Бога. Потому эта тварь и сидит рядом с ним в церкви прямо перед распятием.

— Кто ты? — уточняет Джефферсон.

Очень хочется вытащить фляжку и глотнуть бурбона. Но не в церкви же.

— Джейн, — пожимает плечами девочка.

— А на самом деле? — усмехается Джефферсон. — Я же вижу, что ты старше, чем твое тело.

Девочка вздрагивает едва заметно, но не возражает — только смотрит пробирающе, словно наперед знает всё, что он скажет, и почему-то надеется ошибиться.

— И как это было? — продолжает Джефферсон. — Ты пообещала девочке сладкое до конца жизни, а сама захватила ее тело? Или ее родители решили, что ты реально сможешь обогатить их, если они одолжат тело своей дочурки на “поносить”?

— Ты прав и не прав, — обрывает его существо. — Меня позвали в это тело  родительской надеждой, которую не высказать словами, ударами по тому, что было мне телом, куда я сама запретила себе возвращаться, зная, что права не имею, меня вернули против воли, и я заперта здесь.

Я не могу быть собой, мой дар не поддерживает моя прежняя кровь, я думала, что свихнусь, а может, я сошла с ума. Я жива, хотя умерла. Меня здесь быть не должно. Как и этого тела. Это тело покинула душа — слабая, не готовая к возвращению тогда. Теперь оно мое.

Она замолкает, глядя перед собой, смотрит в одну точку, выдыхает. Она не лжет, это Джефферсон отчего-то знает точно. Он уверен, что не было ему сказано ни единого слова лжи. Эта… девочка… она жила, была взрослой, умерла и вернулась в это тело против своей воли.

Она безумна, быть может. Но что же, он, после того, что видел, безумен не меньше.

— Я… — выдыхает Джефферсон. — Не могу держать приход или… я… — Он мотает головой. — Я — экзорцист. Но исповедовать тебя могу.

Девочка смотрит на него взрослыми уставшими глазами.

Джефферсон пожимает плечами, достает фляжку, делает глоток и говорит:

— Может, Бога нет, но душа есть. Если хочешь облегчить ее, рассказать, что гложет, я могу тебя выслушать.