Изощрённое возмездие

   «Вчера всё было так хорошо, а сейчас я… так быстро скатился. Лицемеры и гости на моих балах мне, видимо, не помогут. Эту возможность мне перекроет Нуама. Денег… Дурак! Денег нет. Моя одежда… грязна. Меня не примут за простого горожанина и вышвырнут со светлых улиц сюда же. Голод меня ещё не мучает, но это лишь вопрос времени. Что же делать?..»

   Некогда знатная особа сокрушённо вздохнул.

   Он не хотел обманываться – работать он не умеет и сама мысль об этом претила ему более, чем не лезущий в горло заплесневелый и крупный кусок сыра.

Если он что-то и умел, так это угодливо льстить, когда надо, мастерски лгать и прибирать к себе в карман то, что плохо лежит; правда, у него уж давно не было практики по воровству. Воровал он исключительно по молодости и оттого по глупости, и если его удавалось изловить в обширных комнатах или кабинете отца, то он никогда и ни за что не сознавался в преступлении, выдумывал всяческие небылицы, мол, его горничные подговорили, или стражники поставили на спор, словом, он изворачивался как мог и не желал быть виновным за шалость.

   – Если что-то не предпримешь – опустишься как эти.

   Злоба на самого себя отразилась в его брошенном презрительном взгляде на худосочную женщину в обносках, за которой поспевали несколько грязноватого вида детей лет шести. Женщина скрылась в перекошенном доме, а через пару минут выглянула из окна и, повесив на верёвку между противоположными домами дырявое бельё, закрыла треснутое окно и скрылась в комнате.

    Сейчас Фальстаф понимал: если уж на то пойдёт, то он только «за» воровство, правда, если в его дворце дело могло кончиться лишь поркой, то здесь, на этих запущенных улицах, с ним могли обойтись более жёстче.

   «Путь сначала попробуют заметить моё преступление. А если заметят, то пусть попробуют поймать. А если поймают, что ж, значит, таков мой жребий».

   Высшая особа чуть прошёлся по трущобам, отыскал нечто вроде подозрительного рынка с не менее подозрительными торговцами и, подойдя к одной из палаток, за которым стоял выпятив пузо из-под багрового фартука мужчина с отталкивающим лицом, изъеденным шрамами, попытался заговорить мужчину.

Вот только тот совсем не спускавшего с него глаз. Фальстаф принялся сопровождать свои изречения живой жестикуляцией; он говорил о вони, о обездоленных и их несчастных судьбах, тыкал на товар и часто переспрашивал цену.