Про пряности, снег и трели ветра (путевые заметки странника по мирам)

На выпавшем из частокола бревне сидела сухонькая старушка с пористой, как губка, кожей. На выбившихся из-под капюшона седых волосах блестели капли, а большой, похожий на клюв нос покрывали бородавки и серые волосинки.

— День добрый, — поздоровался я нерешительным шепотом, — а что Вы тут... почему Вы здесь сидите?

— Ох, — старушка встрепенулась, подняла лицо на мой голос, и у меня вновь волосы стали дыбом: глаза у нее были белыми, как шляпки поганок; она невидяще посмотрела сквозь меня и переспросила: — Таки не почудилось? Живой человек?

— Живой-живой, — подтвердил я, делая еще несколько шагов ближе, — а Вы?.

.

Вопрос так и остался незаданным. Даже не знаю, о чем именно хотел ее спросить, но старушка первой развеяла все мои опасения.

— И я пока что... живая вот, — она не говорила, скорее скрипела, как не смазанное колесо в телеге. — Не берет меня смерть, не нравлюсь я ей. А вот сына моего... и женку его, и мужа моего... всех забрала. И внучу малую... только вот я, старая да слепая, не смогла ее схоронить как следует.

Нет душе ее покоя...

Она всхлипнула, и нутро мое сжалась в комок от боли. Я не спешил отвечать, словно чувствуя, как важно дать ей высказаться.

— Тепереча и бродит она тут среди прочих, — горестно добавила старушка, утирая слезы с невидящих глаз. — Хотела ей помочь, выкуп-то смерти заплатить, а не могу, нет мочи больше в членах...

— Бродит тут? — эхом повторил я и оглянулся на ворота. — А что это за место?

— Это? Так кличут его у нас городом призраков.

Оселяются в нем те, кто от смерти не откупился, застрял на земле среди праха. Коли приносят им мзду — откупаются души и уходят. Вот...

Она запустила изрытую червями-венами руку под балахон, выудила оттуда сверток и протянула мне. Я осторожно принял его, откинул тряпицу и увидел две старые, неизвестно из каких закромов вынутые монетки, позеленевшие от окиси и времени.

— Ты тоже кого-то выкупить идешь? — в ее голосе послышалась надежда; оживившись, она вцепилась мне в запястье и прошептала, чуть не плача: — Сынок.

.. найди и мою внученьку, передай ей выкуп. У ней-то волосы — такие золотые, как кукурузные усики, глаза синие, как небо по весне, а над губой верхней — две родинки...

Я не знал, что и сказать. Нужно было признаться, что я не собираюсь соваться к мертвым и не хочу идти в такое жуткое место, а не мог и все тут! Сердце сжималось да кровью обливалось. А уж когда вновь посмотрел на эти две старые монеты, аж больно стало глазам и душе.