Тайник 21

Из носика поднимается пар, а иней, плотно сковавший все в нескольких метрах кругом, тает на глазах, - иди сюда, иди! – поскальзывается на тонкой ледяной корке и, выписав нелепый пируэт, растягивается в рост. Несколько секунд скользит по пологому склону, крупинки снега у него под локтями розовеют. Зажмурился, молчит.

Чайник осторожно перебирает ножками-иголками, надеясь спрятаться, но куда там. Отяжелевший, покачивается и грозит разлить кипяток, мятная вонь окружает его как облако. Чувствую, что обманчивая легкость снова пробирается в мою голову и, не обращая внимания на Сашкину брань, встряхиваю скатерть, в разные стороны посыпались остатки обеда.

Еще мгновение уходит, пока я поднимаю с земли потемневшие миндальные яблоки и прячу.

Он застыл. Пар уносится ветром. Запах осени, земли и умирающих листьев вытесняет прочие.

Смотрит на меня, приготовившегося к прыжку, своим изогнутым носом, и я начинаю бояться. В моем воображении он рисуется ощетинившимся монстром, который, стоило его завернуть в упругую ткань, разрезал ее и мои руки длинными стальными иголками.

Едва удается сохранить самообладание и не отступить перед чайником.

Дерьмо! Может быть, это Кирина зараза. Болезнь, вечно голодная и жадная. Страх, гниющий струп, по которому они находят следующих жертв. Теперь они поймали его, и гонят нас, залезают в мое сознание, начиная грызть изнутри. С тех пор, как мы вышли из особняка, ни один оборотень не решился пуститься за нами в погоню.

Отступились. Ненавижу его, зачем он так держался за меня, зачем? Противно, кажется, что Кирины руки оставили на мне клеймо. Если бы не он, если бы не… Кира гладит Берта по капоту, кормит яблоком, оглядываясь, чтобы никто не заметил, он хочет быть таким же как Сашка, потому что Сашка ничего, совсем ничего на свете не боится. Нет, он вечно крадет у него мелочи, зубоскалит, использует любую возможность взять то, что принадлежит ему, Кирилл хочет быть им.

Через пару секунд мне удается поймать чайник в капкан и завязать концы тугим узлом. Я отпрыгиваю в сторону, кипяток выплеснулся наружу. Полотно темнеет. Он возится внутри, но ни одной крошечной иголке не удается разорвать прочную ткань. Поддавшись вдохновению, я поднимаю спеленатый чайник и привязываю углами скатерти к ветке дуба. Схватить из окна нельзя, зато видно отлично. На землю стекает остывающий чай.