Белые птицы (книга первая)

Один из них спросил у Миши сигарету, и когда тот ответил, что не курит, спросил, почему так грязно. Мише больно было это слышать, но эта боль заглушалась другим тревожным чувством, поднимающимся откуда-то справа из-за спины и отдающим слабостью в коленях. Он видел, что ребята были выпившими и, скорее всего, накуренными и просто хотели над ним поиздеваться. Но, вопреки здравому смыслу, требующему перенести этот недобрый разговор, Крошка совершенно детским голосом начал объяснять, что сейчас убираться не может, так как первой парой будет важная проверочная работа, и что они могли бы пока убрать свою часть, а он, когда вернётся, доделает остальное – но этот лепет никто даже не расслышал.

Один из ребят стал нарочно щелкать на стол семечки, настаивая, чтобы Миша приступал немедленно; а Миша, всё больше вязнущий в парализующей его пространство липкой паутине страха, почувствовал, что если задержится там ещё хотя бы на минуту, произойдёт нечто непоправимое.

Нужно было срочно решаться, и, будто разбежавшись над пропастью, Крошка взял свои ветровку, ранец и шагнул к выходу; но путь ему преградил щелкавший семечки.

Он схватил со стола кухонный нож и, пронзив Мишу жгучим, пристальным взглядом, злобно процедил, что если тот сейчас же не начнёт уборку, он его порежет. Остальные в этот момент сразу притихли, а Миша, словно небрежно обманутый ребёнок, с недоумением посмотрел ему в глаза и, прочитав там неотступную, ожесточённую решимость, вдруг совершенно ясно осознал, что смерть его может быть очень близка. От этой простой опустошающей мысли весь он внутренне сжался и, испытывая в груди пекущую, почти физическую боль (словно, там что-то сломалось), взял веник, совок и принялся мести пол.

Но перед этим с нашим героем произошла одна странность, которую он запомнил очень отчётливо: за мгновение до того, как его разум поглотил животный ужас смерти, Крошка всем своим существом почувствовал освобождающую, неземную лёгкость – точно вот-вот должна была завершиться большая, сложная, недоступная пока для осмысления, работа и он, наконец, сможет по-настоящему отдохнуть.

Миша больше не сказал ни слова, и когда его спросили ещё о чём-то, всё равно молчал. Он просто не мог отвечать, и его оставили в покое. Миша убрался в душевой, в туалете, тщательно вымел и вымыл пол, перемыл посуду и принялся чистить плитку; но его сознание во всём этом почти не участвовало.