Три дня весны

Нос собаки отливал золотом, глаза смотрели радостно и преданно, уши торчали.

- Верный? – спросил Пашка, узнавая один из самых любимых городских монументов.

Памятник собаке, поставленный на пересечении улицы Льва Яшина и Южного шоссе, ожил вместе с остальными, и вот теперь не пойми как оказался посреди закутанного в туман леса.

- Гав! – отозвался пес, размахивая хвостом.

Историю Верного Пашка знал смутно, там было что-то о погибшем в автокатастрофе хозяине, которого собака ждала много лет, до того, как сама умерла, то ли от старости, то ли под колесами неосторожного водителя.

- Гав! – повторил пес настойчивее, а затем аккуратно взял мальчика зубами за рукав и потянул.

- Ты хочешь, чтобы я пошел за тобой? – спросил Пашка. – Хочешь меня вывести?

Третий гав прозвучал утвердительно, а затем Верный совсем по-человечески мотнул головой.

- Ну, тогда пойдем.

Если Скорбящий ангел пришел на помощь, то почему не сделать того же собаке из бронзы?

Верный неспешно потрусил вперед, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что Пашка идет следом.

Они вернулись к ручью, и пошли вдоль берега, по узкой полоске травы между водой и деревьями.

- Ты вернулся, мальчик? – заявил вынырнувший бобер. – Для тебя – суперскидка! Две переправы по цене одной! Сначала перевожу на другой берег, потом возвращаю! Никакой дополнительной оплаты!

Но Пашка даже не посмотрел в его сторону.

Ручей остался позади, они углубились в густой ельник, где приходилось на каждом шагу отодвигать тяжелый и сырые, покрытые колючками ветки, а тьма царила такая, словно наступила ночь.

К слову, Пашка совсем потерялся во времени, а телефон все так же отказывался включаться.

Потом ельник расступился, и он обнаружил перед собой черную гладкую стену с узкой щелью входа. Через точно такое же отверстие Пашка пробежал вчера вечером, спасаясь от шакалов Котла.

- Это что, опять Лабиринт? – спросил он уныло.

- Гав! – отозвался Верный, выглядевший на редкость довольным.

- Но я не хочу! – сказал Пашка. – Я к бабушке...

- Если бы жизнь состояла только из того, что мы хотим, это была бы адская мука, - сообщил Голос.

– Я тебе уже говорил, что на пути Красноглазого встать больше некому. Если же ты откажешься, струсишь, то я... ну могу, конечно, рассказать, что будет с твоим родным городом, но не хочу.

Пашка вздохнул.

Тольятти он любил, и летний, придавленный зноем, и холодный зимний, продуваемый степными ветрами, и не хотел, чтобы тут распоряжался какой-то властолюбивый гнусный тип...