Мы Система

— При всей словоохотливости Валентина Леонидовича о работе своей, чем они там занимались и что делали, он никогда не рассказывал, — свидетель на секунду задумался, — по крайней мере, не говорил именно в контексте работы. Слышал только, что там прошли лучшие годы его жизни и всё.

— Вы знали его наследников?

— Супруга Валентина Леонидовича умерла задолго до нашего знакомства. Детей у них не было, близких родственников тоже, а о дальних…, — секундочку, вдруг прервал он рассказ.

Что-то в тоне Шепельнова неуловимо изменилось.

Оторвавшись от записи, Костров поднял глаза и молча смотрел, как свидетель вытащил из нагрудного кармана ингалятор, два раза пшикнул себе в рот и, прикрыв глаза, несколько раз глубоко вдохнул.

— О дальних родственниках я ничего не знаю, — закончил он прерванный приступом удушья ответ.

«Ещё и астма, — чувствуя, что проникается к свидетелю неподдельным сочувствием, думал Костров, — да-а-а, парень, — потекли в ненужном направлении мысли, — видать, зачали тебя либо в глубокой старости, либо с великого перепоя».

— Вы, Денис Витальевич, извините, но спросить я всё-таки должен, — погасив человеческие проявления, продолжил следователь, — эпилепсия у вас, астма, смотрю. Невольно напрашивается вопрос: а на кой, извините, ляд вы ему такой сдались? Ведь тот образ жизни, который вы описали, прежде всего требует здоровья.

— Любая работа требует здоровья, — глядя в пол, отвечал свидетель, — во всех без исключения местах, куда мне удавалось устроиться, узнав о моих недугах, от меня избавлялись под любым предлогом.

Я и сам думал, зачем я ему такой нужен? Первое, что пришло в голову, — это жалость. Вначале я так и думал, но, узнав Валентина Леонидовича ближе, понял, что ошибался. Он искал единомышленника, а взгляды на очень многие вещи у нас действительно совпадали. Помимо этого, он очень любил говорить, говорить на любые темы, и делал это часами. Мне всегда были интересны его рассказы. Думаю, он нашёл во мне благодарного слушателя, и это тоже сыграло свою роль.

— А сам он умел слушать?

— Умел. Вот только рассказать мне ему было нечего. Вся моя жизнь — это череда неудач, больничных коек и унижений. В саду, школе, училище. Лишь рядом с ним я хоть немного почувствовал себя полноценным человеком, а теперь…, — свидетель поднял глаза на следователя, и плескавшаяся в них боль вновь вызвала в следователе нотки сочувствия, — а теперь эта нелепая смерть.

Решив, что на сегодня хватит, Костров заполнил бланки.