Чьи-то крылья

— Возьми моё, — прошелестела мать ужасным, диким голосом.

— Что? — переспросил Стафен. — Что — взять?

А она совала ему в руки эту тряпицу.

— Моё. Мой дар. Мою силу. Возьми от меня. Стань... стань... Будешь? Хочешь?

Стафен не понимал, но замотал головой.

— Нет. Нет, мам, не надо.

Еленка охнула над ухом.

— Бери. Мать даёт, бери.

— Нет.

У мамы были уже не пальцы, а скрюченные когти, как у яги из сказки или у вампира.

Стафен испуганно попятился. Но убежать ему не дали. Тот фельдшер схватил за плечи.

— Мать даёт тебе свою силу.

Бери. Ты должен.

— Я... я — нет. Я не буду. Не стану…

Такой животный, нечеловеческий ужас был у Стафена в жизни впервые. И, может, в последний раз. Он хотел, чтобы всё кончилось, а маминой силы не хотел. Нет. Нет. Это её, не его. От ужаса он как-то вывернулся из цепких рук, как-то же, не чувствуя ни ног, ни всего себя, побежал. Бежал, ничего не замечая, и наступила ночь. Каркали вороны, на небе зажглись звёзды, а лес — обычный хвойник — стал страшным и холодным.

И тогда Стафен окончательно разрыдался, и рыдал, пока, кажется, не заснул или просто впал в бесчувствие.

Очнулся, когда ударила молния и загрохотал гром. Полился дождь, вмиг вымочив и лес, и Стафена, и превратив землю под ногами в хлюпающее болото.

Мать, почувствовал Стафен, умерла.

Совсем.

Страшнее всего потом стало вот что: Стафен долго не мог чувствовать. Совсем и ничего. Ни голода, ни горя. Он до мелочей помнит похороны — стоял яркий летний день. Было жарко, в чёрной рубашке пот тёк между лопатками, щекотал и раздражал.

Воротничок натирал. Все плакали. Тётя Еленка, отчужденная и строгая, ничего Стафену не говорила, кроме каких-то неважных, бытовых вещей: ешь, иди, сядь и жди, а дальше между Стафеном и Еленкой, и всеми остальными разлеглась пустота. От Стафена шарахались, как от чумного.

Ему снова хотелось бежать не останавливаясь.

Он снова и снова пытался выпутаться из происходящего, но, ничего не чувствуя, страшился — внезапно начать.

И вот перед ним простирался лес. Беги куда хочешь.

И он побежал.

На бегу он будто бы делался мельче и незначительней, но остановиться не мог. Лес обгладывал его до мелкости и тонкости, прозрачности.

Он бежал и пытался понять, где он и что. Лес громоздился, чернел, набухал.

Безлунное небо было усыпано звёздами. Ветер дул в лицо. Стафен задыхался и слабел. Кое-как, запинаясь, бежал всё медленнее.

И, наконец, бежать не смог.

Это была поляна. Прогалина среди вековых нечеловеческих стволов невиданных деревьев.