Можно ли обижать мальчиков?

То есть такая плата за хронотуризм получается – каждые двадцать-двадцать пять лет временного путешествия за год жизни? А что было бы, если бы меня перенесло ещё дальше в будущее – вообще превратился бы в младенца с юношеским сознанием? А если бы перенос был в прошлое, тогда я постарел бы?

И что мне теперь делать? Я здесь никого и ничего не знаю. Я здесь совсем один в теле малолетнего пацана. А мои родители? Мои папа и мама? Только сейчас до меня дошло, что я уже никогда не смогу увидеть самых любимых, дорогих и близких мне людей.

Никогда не смогу обнять маму, получить подзатыльник от папы. Не смогу просто поговорить с ними, обсудить события прошедшего дня. И слёзы как-то сами потекли из моих глаз.

А кто это меня обнимает и гладит по голове? Полностью уйдя в себя, погрузившись в свои переживания, я не заметил, как в палате появилась Мария Степановна, к животу которой сейчас было прижата моя голова. Вот это я выпал из реальности!

– Не унывай, Слава, ты обязательно всё вспомнишь! – голос мадемуазель Марии доносился сверху до моего левого уха, и из её живота – до правого.

«Какое своеобразное стерео получилось!» – подумал я, выворачиваясь из неожиданных объятий и вытирая лишнюю влагу с лица.

– Я не унываю, а разведываю обстановку. – честно поведал я о своих действиях обеим присутствующим женщинам.

– Ну и правильно делаешь! – не поверила мне Мария Степановна. И, судя по согласному кивку, Валентина Николаевна тоже.

Ну и пусть – не люблю врать, тем более таким заботливым дамам.

– Давай, Слава, перемещайся на каталку, – скомандовала Валентина Николаевна, – поедем томографироваться.

Оказывается, я не заметил не только Марию Степановну, а ещё и каталку, которую она прикатила в палату. Возражать и предлагать пройтись своими ногами, вспомнив недавний свой поход до санузла, я не стал, и послушно залез на предложенное средство передвижения.

Взявшись за боковые ручки каталки, заведующие вывезли меня из комнаты и покатили по больничному коридору, вышагивая по обеим сторонам от меня.

Гулко загудели колеса больничного транспортёра, удаляясь от двери моей палаты с золотыми цифрами три и один. На потолке знакомо замелькали пятна полосатых осветительных приборов. А я завертел головой на триста шестьдесят градусов, продолжая делать то, о чём недавно сообщил врачихам в палате. Благо глаза меня уже не подводили.