И корабль плывет

Кто только в ней не сидел – от жуликов до царедворцев! Существует легенда, о том, что среди узников оказался даже её создатель, отчитавшийся государю: «Ваше величество, я для Вас тюрьму построил!» На что царь остроумно ответил: «Не для меня, а для себя!» - и повелел заточить зодчего в одну из камер навечно. Само собой, сидели в этом дивном заведении не только уголовники, но и разные «политические». Троцкий и Керенский – тоже удостоились.

- Хм! И я бы мог – мысленно произнес сержант пушкинскую фразу. – Если бы мать не догадалась умереть, то с большой вероятностью попал бы сюда еще мальчишкой.

Он понял, что оказался у ворот Входного флигеля не случайно. Только пока не мог понять – «которое столетье на дворе»? Ночь, темень, и мерзкий дождь со снегом не располагали к долгим размышлениям. Очень хотелось поскорее оказаться под крышей – пусть даже и такой.

- Чего встал? Вперед! – рявкнул кто-то у него над ухом, и грубо толкнул в спину.

Тюремный двор, сто раз описанный во всех романах, показался ему странно знакомым.

Да и само здание – тоже.

- Ну да – пронеслось у него в голове. - Если преступник - грешник, то одиночная камера должна стать для него кельей, где он будет вымаливать у Бога прощение. Значит, сама тюрьма должна напоминать о кресте Спасителя.

Интересно, а в каком преступлении можно обвинить МЕНЯ? Кроме родителей с «контрреволюционным» прошлым за мной вроде бы ничего не числится…

После долгого блуждания по бесконечным лестницам и коридорам, его, наконец, втолкнули в восьмиметровую одиночку.

Саша тут же стянул с себя мокрую рубашку и, завернувшись в чахлое одеяло, бросился на откинутую койку. Его совершенно не интересовало – что с ним будет дальше в этой новой сюрреалистической действительности. Совесть его была чиста – и он тут же уснул.

На тюремных окнах ворковали голуби. Воркование это иногда напоминало жалобный стон и нагоняло тоску. В шесть утра надзиратель, проходя, стучал ему в дверь и кричал: «Подъем»! Надо было в ту же минуту вскакивать и стелить койку, которую уже не позволялось откидывать в течение дня.

Потом надзиратель говорил: «Хлеб и сахар», а еще через несколько минут: «Кипяток». Все это ставилось на доску перед окошечком. В середине дня полагался обед, вечером - опять кипяток с хлебом.

На цементном полу была протоптана дорожка сотнями узников, которые бороздили его, шагая из угла в угол. И он ходил, как они. И теперь уже не мог спокойно заснуть, как в ту свою первую ночь в заключении.