Робинзоны космоса. Бегство Земли

Пока же я могу написать ему, попросить, чтобы сообщил подробности…

Пока мы так болтали, машина стремительно неслась по долине. Рядом с шоссе проходила железная дорога.

– Так теперь поезд идет до самой деревни?

– Нет, эту линию проложили совсем недавно к заводу легких металлов, который достался нам по наследству. К счастью, он полностью электрифицирован – шел бы дым, пришлось бы переносить либо завод, либо обсерваторию.

– И большой он, этот завод?

– Сейчас там триста пятьдесят рабочих, но в будущем их должно стать как минимум вдвое больше.

Мы выехали на извилистую дорогу, поднимавшуюся к обсерватории. У подножия небольшой горы, на которой она стояла, раскинулась высокогорная долина с маленькой симпатичной деревушкой. Чуть выше деревни виднелся поселок из сборных домиков, сгрудившихся вокруг завода. Вдаль, за гребни гор, уходила линия высокого напряжения.

– Ток идет от плотины, построенной специально для завода, – объяснил Мишель. – Мы сами получаем электричество от нее.

Прямо у подножия холма, на котором стояла обсерватория, возвышались дома моего дяди и его ассистентов.

– А за эти два года тут многое изменилось! – заметил мой брат.

– Вечером за столом намечается большая компания: ваш дядя, Менар, вы двое, мы с сестрой, биолог Вандаль…

– Вандаль? Я знаю его с самого детства! Он старый друг нашей семьи.

– Он здесь с одним из своих коллег по Медицинской академии, знаменитым хирургом Массакром.

– Занятная фамилия для хирурга![1 - Массакр (Massacre) – калечение, истребление (фр.

– И напрасно. Это самый искусный хирург Франции, а может, и всей Европы. С ним, кстати, приехал один из его друзей – и одновременно учеников – антрополог Андре Бреффор.

– Тот самый Бреффор, что занимается патагонцами? – спросил я.

– Так точно. Словом, каким бы просторным дом ни был, сейчас все комнаты в нем заняты.

Сразу же по прибытии я прошел в обсерваторию и постучался в дверь кабинета дяди.

– Войдите! – проревел он, но, увидев меня, смягчился. – А, это ты!..

Поднявшись из кресла во весь свой гигантский рост, он заключил меня в медвежьи объятья. Таким я вижу его и сейчас: седые волосы и брови, черные как уголь глаза, широкая черная-пречерная борода, веером опускающаяся на жилет.

Робкое «добрый день, месье Бурна!» заставило меня сделать полуоборот: у своего стола, заваленного листками с алгебраическими формулами, стоял Менар.