На всех парах в небо

Но ей капитан не дал дальнейшего развития.

- У мальчишки, который выбрался из нищетыOld-Sump, чешутся кулаки? Он хочет подраться с богатеньким сынком, который оказался не на той территории?

- Прекрати, Берит.

- Как скажешь, - снова недружелюбная улыбка. - Так что ты думаешь про него?

- Даю ему три часа. А потом он окажется на пирсе и ножом в спине.

- И потом все скажут, что это было... самоубийство? – сказала стюардесса, таким тоном, который ассоциируется с полутёмным помещением, где под потолком витает сигарный дым, где чернокожий музыкант с трубой изливает на слушателей щемящую тоску блюза.

- Возможно, - пробурчал капитан. - Меня сейчас больше интересует сколько жалоб напишут нашему руководству. И сколько с нас сдержат за поломку.

Берит ничего не ответила, так как разглядывала того рифтенца со значком выпускника. В этот момент досматривали его багаж, а он, с бесстрастным лицом, как самый настоящий джентльмен, отвечал на вопросы работника таможенной службы.

***

В любом городе есть свои достопримечательности. Будь то грандиозные чудеса инженерной мысли, вроде портовых паровых кранов «Клейтон и Ротвелл» или «Штуккенхольц», либо причудливые постройки, которые были феноменом сами по себе, так как из-за не сочетающихся архитектурных элементов различных культур. А ещё были люди-достопримечательности. И если в других местах их звали городскими сумасшедшими, то здесь, в Портус Непте, их считали чуть ли не первыми лицами города.

Мистера Пинкля все звали Мистер Пинкль и никак иначе. Если у него и было когда-нибудь имя, то знать его мог только сам Мистер Пинкль. И то это было маловероятно, если учитывать кавардак в его голове в котором может заблудиться целая экспедиция психиатров. Он не был сумасшедшим, он не был и бездомным, хотя его можно было отнести к уличной братии из-за болтающихся на нём штанов и старого пальто, пропахшего самим Мистером Пинклем и гарью. На том нечёсаном с сальном нечто, что у обычных людей называлось волосами Мистер Пинкль носил кошмарнейший фетровый цилиндр, который был ему великоват.

Иногда его головной убор клацал и складывался. А изредка со звонким треньканьем спрятанного внутри механизма раскладывался, подпрыгивая на голове этого странного сутулого человечка. Сколько ему лет можно было только догадываться, но при взгляде на его бритое и радушное лицо никто не мог дать ему больше пятидесяти.