Полёты над Караби. Роман в четырех новеллах

Ну а я сегодня здесь, в вагончике, побуду, радио послушаю. Только вы знайте, если какой-то шорох подозрительный или там лошади мои в загоне захрапят – сразу ко мне, одним словом. Договор?

– Договор! – отвечаем вместе.

От кошмы до загона метров пятьдесят, вниз по тропе, если идти в обратную сторону, и располагается он на террасе под небольшим скальным гребнем. Лошадей там немного: десяток взрослых и два жеребенка с кобылой, как объяснил Федор. Место же для кошмы лучше не придумать: со всех сторон заросли, и тропа насквозь проглядывается.

Я решаю, что надо бы измерить время еще одной сигаретой. Саврасов обживает кошму, вытаскивает из рюкзаков наши спальники и рыхлит солому. Маскировочная сетка натянута под тремя невысокими и раскидистыми грушами, вообще, очень удобная «гостиница», особенно для таких бродяг, как мы. Спасибо Колесникову, думаю, не перевелись еще в наших горах добрые люди. Забавный мужик! Как он там говорит? «Одним словом».

Ночь… Только сейчас начинаешь ее чувствовать, впитывать, лелеять, взращивать в себе, как некую дивную стихию.

Она другая в городе, другая в степи, другая на побережье. Горные ангелы ночи торжественней, их древний хоровод спокойней, а шорохи крыльев плавней и вкрадчивей. Земля поет, а камень звенит, вибрирует, словно камертон, перенося эхо неслышимого голоса в мир обостренных ощущений. Обостренных и странных: пространство наворачивается на тебя, хотя и зришь ты в колодец черной бездны миллионных светолет, и тогда ты кажешься себе мореплавателем. Другим казаться не можешь. Океан все прибывает, ширится, а это просто твое сознание, как корабль, покидающий гавань, выходит из залива, разворачивает горизонт… но тщетно, нет в твоем океане горизонта! Есть только фарватер Млечного пути. Умиротворенная надмирность. Трансценденция полного существования. Опять же странная трансценденция, потому что чувства ничему не подчинены, им не нужен контроль ни времени, ни понимания, ни даже вопрошания. Это было днем, когда блистали цели, и пели краски, и звенели воды. Теперь же кто–то разворачивает для тебя реальность, лишенную измерений, и в ней невозможно усомниться никаким другим образом, кроме как дождавшись утра – проснуться. А здесь, а сейчас – бодрствование и упоение, согласие со всем происходящим. И существо твое подобно колодцу, прорубленному в небо: прозрачны стены его, проницаемы и совершенно легки…

Саврасов, похоже, тоже не спит. Травобой кружит его по другим орбитам воображения. Он чем–то напряжен и встревожен.