Полёты над Караби. Роман в четырех новеллах

Мы живем рядом с такой бездной, как Память, и не страшимся. Рядом с нами величайший инструмент, способный творить чудеса перерождения и пробуждения. Рядом с нами прелестный источник – Кастальский ключ, рядом с нами голос Дзен, и все, что мы можем – исполнять эту прекрасную силу для непреходящего Настоящего…»

«…С самой моей юности я обращаюсь к слову, произнося его как истинное и самоценное Божество. То теряя веру в него, то вновь обретая, я кажусь себе жрецом этого Божества, живущего во мне. Тонкое и строгое, романтическое и метафизическое, двойственное и абстрактно–пластичное, живое и подвижное, обладающее собственной эволюцией, аурическое и химерическое, звонко-прозрачное, как кристалл, мягкое и влажное, как теплый августовский туман в горах, это Божество владеет мной, оставляя росчерки от моих падений, взлетов, рикошетов, где-то на листах дневников, которые пишутся как бы уже не для меня… не для этого набора черт, чувств, реакций, привычек, способностей, не для этого ума и сердца, не для этого опыта…

Лишь в особенные, доверительные моменты, на удачу или на великое Сокровение могут они вынести из глубины то немногое, что позже воплотится в сюжеты и образы, мистерии и метафоры.

Они, мои преданные ныряльщики и ныряльщицы, добывают мне Жемчуг с опасной глубины. По временам их «ломает» кессонка, но они все равно идут туда, не рассчитывая на вознаграждение, пренебрегая последствиями… Я знаю, что обладаю бесценным сокровищем, разумеется, не в виде Жемчуга результатов, но в виде этих отчаянных разведчиков, их процесса, их работы, их странного и мудрого тренинга. Этот тренинг я называю великим священнодействием, волшебством, Трансценденцией, Вещим колоколом моего Дзен, который звучит всегда…»

Из философских дневников Гая Рощина.

Карла Мельцера и его подругу Грету я встречаю в аэропорту Симферополя. Их рейс из Франкфурта привозит в Крым целую делегацию, в основном пожилых немецких туристов, любителей Крыма и Черного моря… Не иначе бывшие вояки со своими предупредительными женами или без них.

Карл выглядит беспечным и каким-то рокерским: закатал себя и свою подругу в бежевую чешскую кожу с клепками, гриву отпустил бетховенскую, бородку чингисханскую, рыжую с проседью, очки круглые, непроглядно черные, дымит как паровоз Черепанова, прихлебывает коньяк из фляги и упорно тащит свой неподъемный рюкзак, «навороченный», как японский автомобиль.