Полёты над Караби. Роман в четырех новеллах

Влад Гермесович увидел там вертолет Атолла, с юга там проходит дорога, где пострадал Женя Логин, Игорь облазил там все пещеры и шахты, а в одной из них при спуске сорвался вниз и летел метров десять в свободном падении, повис на самохвате у самого дна и поседел после этого; наконец, с Караби каким-то образом связан Ящерица… Ничего не знаю насчет Саврасова и Дрейфа, но готов узнать, готов поверить в любой магнетизм этого каменного острова посреди гор.

Митра прав, открытия нельзя щупать, нельзя объяснять.

Ничего нельзя объяснять!

Прошла весна, а я так и не встретился с Дрейфом. Саврасов позвонил и сказал, что стенд он передать мне не может: начальство приказало его загрунтовать. Женя до мозга костей погряз в своей экономической статистике. Игорь рассорился с женой и весь ушел в четвертичную геологию, к Майе приехала подруга и чуть не насильно увезла ее в Севастополь. Влад Гермесович с потрясающим восторгом устроился работать в подрядной бригаде маляров и штукатуров, Атолл… это, конечно, вранье и чушь, но ты, наверное, погиб, а Митра просто придумал вертолет в облаке, а я придумал, что это твой вертолет! Ящерица, Ящерица ходит за мной по пятам.

Он тоже часть зеленого мира. Хвостовая часть!

***

Уходить, уходить, уходить… Одному! Выпрыгнуть за борт, перестать быть поклажей, уходить. Я решился. Со мной только несколько вещей.

Они свидетельствуют о прошлом.

Вещи всегда свидетельствуют о прошлом, поэтому большинство из них мертвы. Это мы хотим, чтобы они казались живыми, чтобы дышали: эти – чутко и тепло, эти – глухо и безрадостно. Совсем недавно я подумал: чем ближе человек к смерти, тем живей становятся вещи. Помню, как не мог смотреть на костюм отца после его смерти. Костюм висел в гардеробе у матери, совсем неношеный, ладно скроенный темно-синий лоскут, он стал буквально излучать жизнь.

Это трудно было выдержать, и однажды, получив согласие мамы, я вынес его на пустырь и сжег. Стало легче. Отец любил керамику. Мы оставили большой узбекский чайник, несколько пиал и настольную лампу с абажуром в виде причудливого, похожего на сросток кораллов дерева. Их жизнь не пугала нас. Их жизнь носила отпечаток символизма, какой-то неявной беспредельности.