Хей, соколы, или Мой папа Муравьев-Апостол

Сейчас поедим и спать ляжем, – а потом нашел глазами мою маму: – Ей бы чаю сладкого! Она тогда плакать перестанет, это ей надо для мозга. А потом спать, у нее таблетки для сна в кошельке в правом отделении.

Все это время он стаскивал кеды – так же, как я обычно, носком об пятку. На ногах обнаружились драные и грязные носки. Папа между тем снимал плащ с женщины – один он тут был вровень с ней ростом. Потом взял ее за плечи и аккуратно повел на кухню. Он был Муравьевым-Апостолом, так что женщина покорно переставляла ноги, потом села, потом попросила:

– Бога ради, дайте чаю! Горячего и сладкого, и я приду в себя.

Мама сунула ей в руки зеленую кружку с чаем, а Баба Яга, все это время очень внимательно наблюдавший за женщиной, спросил маму:

– Софи, тонометр где у тебя? – а потом обернулся к парню: – Все хорошо будет. Потерпи чуть-чуть, я знаю, что ты голодный. Чайник к себе забирайте и не мешайтесь. Я маме таблетку от давления дам, и мы ее спать положим.

На кухне мы действительно не умещались, там и четверым-то было не повернуться, так что я с удовольствием прихватил чайник и потянул парня к себе.

– Пошли пока, у меня чай будем пить. Тебя как зовут?

Хоть какой-то плюс в этом всем уже был. Обычно мама категорически запрещала мне есть в комнате, «чтобы не разводить грязи». Я все равно частенько утаскивал чайник к себе. У меня даже был специальный шкафчик, где стояли три кружки – моя, Ромкина и Санькина, – коробочка с рафинадом, пачка чайных пакетиков и мешок сушек, чтобы устраивать пиратские или мушкетерские чаепития.

Почему-то в комнате все это было гораздо вкуснее, чем просто на кухне.

Его пришлось буквально втягивать в комнату, но я все-таки втянул и в третий раз, уже сердито, спросил:

– Зовут-то как тебя? Вот твоя раскладушка, наверно, здесь будешь спать.

– Данила, – прошептал он и заплакал. Тихо-тихо – наверно, чтобы маму не напугать.

Плачущих женщин я за это время нагляделся. Даже успел привыкнуть к тому, что мама то и дело начинает плакать.

Ну то есть привыкнуть к этому нельзя, мы с папой и не привыкали, но я хоть не начинал больше плакать вместе с ней. А тут? Что делать-то было? Обнимать и утешать? Это только в дурацких сериалах умеют. Я вообще не знал, как быть, но потом сообразил, высунулся в дверь и позвал:

– Баюн! Кис-кис-кис!

Кот муркнул и скользнул в комнату. Быстро сообразил, что к чему, и запрыгнул к Даниле на раскладушку. А потом повернулся к нему пушистой попой и поднял хвост.