Хей, соколы, или Мой папа Муравьев-Апостол

А у сестры детки были, да все на юге сейчас, их на метле солдат забрал проходящий, а солдат-то был с югов, все там племяшки мои – кто в степях, кто у моря, а война и к ним пришла, откуда не ждали. Вы внуков вот пристройте, чтоб хоть на дом-то посмотрели… а то не успеют. Карты говорят – весь мир закончиться может. Это Машка, стало быть, а это Марфушка. Марья Тимофевна и Марфа Тимофевна. И еще одного Тимофеича вам отдам… Йеи, Тимофеич! Петрушка, иди сюда!

Если Федор Алексеич и обе Тимофеевны были похожи на людей – только маленьких, то Петрушка напоминал какого-то зверька.

Был он рыжим в белую полоску – как у котов бывает, да только наоборот. Позади он нес целых два хвоста, правда довольно тощих, – тоже рыжих. Зато заговорил он неожиданно внятно, не стрекоча, как девицы:

– Здравствуйте, человеки. Ежели есть дом – пошел бы я в тот дом, – и повел острым ухом.

Ромка наклонился и почесал его у шеи.

– Пойдешь ко мне?

– А и пойду, чего бы не пойти, – ответил Петрушка и пристроился к блюдечку с молоком. Он и лакал как зверок, а два его хвоста подергивались.

– Мать его – лисица заморская была, красавица. Да они, лисицы, долго любить не умеют, – объяснил домовой, – побыла, хвостом махнула, да и сбежала.

Снова пахнуло холодом, и Федор Алексеич вдруг поднялся.

– Смертушка моя на пороге стоит… Прощевайте, зажился я.

Все трое его внуков застрекотали и запищали, пытаясь его удержать. Даже Ромка попытался – но тут же отдернул руку, словно ошпарившись. Полуоткрытая дверь распахнулась настежь. Латунный колокольчик в моем кармане задергался и зазвенел.

Домовой грузно покатился к двери, а потом остановился и посмотрел вверх. Сверкнули отчаянно-синие глаза.

– Давай, красавица!

Мне показалось, что я и правда увидел взмах какого-то лезвия – и на землю осела горстка темной земли.

– Как Русалочка, – сказал Данька. Он гладил по головам обеих девиц-домовиц. – Русалки в пену, а домовые в землю. Так и уходят. Я видел. Если видишь на развалинах такой вот холмик – это домовой был. Пойдем, нет здесь больше никого.

Я внезапно понял, что так и есть. Никаких других домовых в сарае больше не было, кроме троих Тимофеевичей. Снаружи было тепло, но тут гулял холодный сквозняк. Я испугался, что смерть не ушла, а так и стоит где-то рядом, сторожит и нас.

– А хоронить? – спросил я Даньку. Видимо, он понимал в домовых много больше нас.

– Не надо. Смотри!

Из холмика земли показался зеленый росток. Он быстро поднялся на высоту ладони, распустил два зеленых листочка. Круглых.