Кокон

А вот обратно… не сможем повернуть никогда. Теперь уже никогда, - он налил заварки, пахнущей свежо мятой и кипреем. – И, знаешь, наверное, это справедливо. Справедливо для всех нас – нельзя взять и вот так вот отменить сделанное. Это мы только думаем, что мир для людей. Наивно надеемся, что над всем стоит добрый, всепрощающий некто, но на самом деле мир сам по себе. Он лишь дает нам шанс быть в нем или не быть.

- Когда ты так говоришь, ты кажешься похожим на Дашкевича, - она приподнялась, беря из его рук блюдечко с горячей кружкой.

– Но даже когда ты умничаешь, я тебя очень люблю, Саш.

Он похоронил ее рядом с клумбой роз, за которыми столько лет старательно ухаживала она. На холмике рыхлой земли вкопал столбик с ее фотографией, покрытой лаком, и рядом, под кустом рябины поставил лавочку. Губин сидел здесь каждый день, едва закончив работу в саду, приходил и сидел до позднего вечера, скуривая по пачке сигарет и вспоминая ее улыбку и серые, влажные от слез глаза. Еще он вспоминал Дашкевича. Изо всех сил сторонился мыслей о нем, прятал их в мутных слоях памяти, но эти мысли всякий раз появлялись, выползали тихо, едва он поднимал взгляд к небу и видел там плывущие низко коконы.

Кто бы мог представить тогда, что Время, вездесущее, вечное Время, можно взять и остановить?! Просто спрятаться от его хода, как улитка в ракушку, всего лишь на миг забыть о его течении, затаиться, а потом открыть глаза и ступить в уже случившийся мир через сотни, даже тысячи лет. Дашкевич… однажды он вошел в лабораторию, вошел, открыв двери пинком ноги, небрежно дымя сигаретой, и сказал: «Я знаю!».

Его худое лицо с длинным острым подбородком, широким приплюснутым лбом смеялось над нами и над всем миром, смеялось каким-то треугольным, чертовым смехом. И он действительно знал. Через месяц мы построили первый гиротаер – бешеный волчок торсионных полей. Эта штука действительно работала – время внутри кокона, который создавал прибор вокруг, замедлялось в девять тысяч раз. Очень скоро Дашкевич усовершенствовал его, сделав совсем небольшим и повысив коэффициент до нескольких миллионов. Скоро сам же изобретатель и испытал его на себе. Несмотря на запрет руководства, он прожил несколько долгих, зудящих, как электричество, недель, прожил за один миг, повиснув коконом в собственной квартире. Потом его выгнали из лаборатории, тихо, без единого слова по телевиденью, без строчки в газетах. Но ушел, рассмеявшись свом нечеловеческим смехом, повернувшись и плюнув на пороге.