Белые тени, прочные корни. Рассказы и сказки

 

В обед вышел во двор, где приткнулось одноэтажное белёное здание издательской столовки. Выбрал пустую скамейку, сел, закурил. Половина жизни проходила на работе – и ладно бы вторая половина того стоила. И началось всё тоже на работе, в конце весны. 

*

Первым звоночком, конечно, были тексты. Виктор тогда ни о чём не подозревал, списывал их явное улучшение на свой возросший профессионализм, на опыт – стыдно вспомнить теперь это ребяческое самодовольство. Но никто же не догадывался. Авторы были в восторге, старика Котовского даже пришлось отпаивать корвалолом.

А вот когда дело дошло до вещей…

Когда карандаш вдруг перестал стачиваться, а потом и вовсе вернулся к первоначальной, непочатой длине. Когда исчезли знакомые царапины на столе, пятна осыпавшейся штукатурки на стенах, прорехи на линолеуме. И дальше – больше. Когда коллеги за соседними столами похорошели, помолодели и перестали жаловаться на болезни – вот это было уже серьёзно, это были уже не вещи и не тексты. Здесь уже настало время делать выводы.

А выводы Виктор, естественно, сначала сделал совершенно неправильные, хотя и понял, что причина – в его взгляде. Современному человеку, выросшему на обильной и многообразной фантастике, такую версию принять несложно, картина мира допускает. Виктор начал с гипотезы, что всё, на что он пристально смотрит, возвращается понемногу в своё исходное состояние, становится новым, целым, молодым, здоровым и т. д. Неизвестное излучение из глаз, генная мутация, суперспособность или благословение залётного Гэндальфа.

А может, проклятие – пока неясно.

Версия продержалась почти неделю, пока до Виктора не дошло, что по этой логике авторские рукописи должны превращаться в чистые листы бумаги. А отнюдь не становиться на порядок качественнее и даже самостоятельно обрастать запятыми в нужных местах.

Виктор взялся за эксперименты. Дома ему никто не мешал – Маринка жаловалась на усталость и сразу после ужина уходила в спальню, закрывала дверь.

Виктор гипнотизировал взглядом книги любимых классиков, выбирая те места, которые знал наизусть, складывал кривые бумажные самолётики, разбирал хлам на антресолях. Классикам было хоть бы хны, а вот самолётики не подвели. Мятые и неуклюжие, через пару минут пристального разглядывания они, вместо того, чтобы вернуться в состояние листа бумаги, становились идеально ровными, радующими глаз прямизной и жёсткостью линий. Так и хотелось запустить их с балкона.