Заступник. Твари третьего круга

Услышав шорох, мужчина оглянулся:

— Проснулся? Есть хочешь?

Ник кивнул, вдруг поняв, что ужасно голоден. Муж чина принес мятую жестяную кружку и сел рядом. Ник втягивал наваристый бульон и рассматривал хозяина дома. Тот был намного старше отца — в рыжеватой бороде и волосах проглядывали седые прядки, серые глаза тонули в лучах морщинок.

— Меня зовут Дугал, — голос спокойный, уверенный.

— Ник. Никел Арсон.

— Как же тебя занесло в такую глухомань, Никел Арсон? Места тут дикие. Немного окрепнешь, выведу тебя к поселку.

Родители-то наверняка ищут.

— Нет, — мотнул головой Ник. — Я не пойду.

— Сбежал из дома? А мне ты здесь зачем?

— У меня нет… никого.

После того, что случилось, Фолк и знаться с ним не захочет. А мама… Ник всхлипнул и зажмурился. Шолто погиб по его вине, значит, мама… Значит, он теперь совсем один! Фолли долго не протянет, ведь теперь некому отгонять от него гадкую тьму. И все из-за того, что он, Ник, — трус, предатель и слабак!

Дугал вздохнул и потрепал его по вихрастой макушке.

Потом нагрел ведро воды и помог вымыться в глубоком корыте. Выдал теплую рубаху с длинными рукавами и штаны с начесом. Ник послушно, как кукла, протягивал руки, вставал, садился. Все равно. Теперь — все равно.

По утрам Дугал отправлялся в лес — проверять и ставить капканы, собирать грибы-ягоды. Ник мел полы, мыл посуду, топил печурку и варил немудреную еду. Потом выходил на крыльцо и подолгу смотрел, как летят в прозрачном воздухе последние паутинки и желтеет листва.

Лето истлевало, рассыпалось трухой, уступая место затяжным осенним дождям.

Вечерами хозяин читал толстенные книги или писал что-то при свете керосиновой лампы, а Ник слушал, как трещат в печурке дрова, и вспоминал прежнюю жизнь. Ему представлялось, что за столом сидит не угрюмый хозяин избушки, а отец — мастерит что-то, пыхтя трубкой. Шутит, смеется. Мама гремит посудой. Фолли выбежал на улицу принести еще дров. И все у них как прежде, даже лучше.

Тревожные тени метались за окном.

Ник прижимался лбом к стеклу, всматривался в густеющие сумерки. То ли ветер гонит туман и гнет деревья. То ли сгущается над избушкой мглистая тьма.

Надвинулось и приникло к стеклу знакомое мертвенно бледное лицо, заросшее жесткой щетиной. Потемневшие до синевы губы дернулись, словно хотели позвать сына. Широко открытые глаза, подернутые молочной пленкой, смотрели долгим немигающим взглядом.

Ник почувствовал, как волосы встают дыбом.