#6. Красавица и Чудовище

Брюнетка просто кивала, поджав губы, говоря тем самым: "А я предупреждала". Неловкая тишина закружила над троицей.

– Тебе надо обязательно обратиться ... – впечатлительная кудрявая особа задумалась и принялась вспоминать правозащитные организации, но, не припомнив ничего, спросила более сообразительную участницу разговора, — как ты думаешь, Леона, кто лучше поможет в данной ситуации?

– Я бы сразу направилась в полицию с жалобой на домашнее насилие, — отложив телефон, сказала старшая, — но ты же знаешь, Джеки у нас пацифистка.

Ироничный взгляд устремился на жертву жестокого обращения.

– Девочки, ну вот чего вы добиваетесь? Это мои личные проблемы, я сама с ними справлюсь. Хотите чтобы мой брак развалился, и я стала старой девой? Нет уж, спасибо! – тон приобрёл раздражительный оттенок, что было совсем не свойственно её манере общения.

– Значит спустишь всё на тормозах? – тонкая угольно-черная бровь изогнулась в вопросе.

– Спущу, — виноватым тоном ответила блондинка и нервно стала теребить пальцами.

Она волновалась из-за того, что подробности могут всплыть наружу. Огласки она не желала, тем более сейчас, когда имеет все шансы занять место главного дизайнера. Толки, сплетни, заголовки в газетах — это могло очень негативно сказаться на её имидже с далеко идущими последствиями. Надо было что-то с этим делать. Пальцы невольно схватились за наручные часы.

– О господи, уже 18-30. Я опаздываю! – засобиралась Жаклин.

– Но ты же только пришла! – удивилась щекастая сестрица.

– Девочки, извините, надо лететь!

– Оставь её, у неё стокгольмский синдром. Беги, беги, глупышка, к своему тирану. Только потом не говори, что я не предупреждала, — отчеканила старшая.

– Ты не права, Леона. Он хороший. И я его люблю. А всё остальное не ваше дело.

Зелёные глаза цепко взглянули на невозмутимую сестрицу. Вторая лишь вздохнула и произнесла:

– Ты чересчур добра к людям.

Последовала дежурная церемония прощальных поцелуев и Джеки торопливо засеменила к выходу.

Жаклин де Шарм действительно была добра, но лишь к себе самой. К остальным она относилась высокомерно, однако никогда не показывала это на людях. Она могла улыбнуться, промолчать, терпеливо вздохнуть, приняв роль жертвы. При этом запоминала провинность каждого и была беспощадна к любому, кто смел перейти ей дорогу. Отличительной чертой было то, что расправа всегда происходила косвенно, не от её рук напрямую и без лишних свидетелей.