Лицом к своей тени

 

- Мне поблагодарить? – дерзит генсековский визави, - А давайте-ка, мы просто начнём пластать вашего писаку на фрагменты, разговоров меньше, дела больше, - его пальцевый сигнал побуждает прификсированного Борзописца вскинуть бровь, когда в его плечо бесцеремонно, коротко и пока не глубоко невзначай входит нож. 

Никто не реагирует, кроме двоих – тебя и Меноры. Ты хватаешься за шиворот Георгия в поисках рукояти, а Менора... Менора – это отдельная история. Её рука была в двух сантиметрах от тугого пояска, и она проскальзывает их в сотую долю секунды.

Мэн в чёрном тоже не тормоз – набор сигналов его группы, видимо, достаточно разнообразен, ибо боевик из домика высовывает в зону вашей видимости пережатую лезвием всё того же красиво тонированного штурм-ножа гортань вашего заложника. С головой и прочим. Ствол в руке Меноры колеблется ещё долю секунды. Вертикально уходит к плечу. Ты, не найдя ничего, кроме пустоты (ой, Гоша, зря!), просто холодеешь. 

Смеётся Сильма. Кроме неё никто не смеет и не умеет так, насквозь; она ещё и подбрасывает на ладони свои полуруны.

А они на ненормально долгий миг виснут над узкими пальцами; и что-то вдруг происходит с миром, словно лопается невидимая третья струна. Почти одновременно происходит много вещей – по большей части жутких. 

Шурша ломаемыми ветками, Винни-Пухом из анекдота, летит в подлесок снайпер из высокой засидки; из-под обреза поляны, от самого выезда выглядывает и тыкается обеими куай-цзы в утоптанную траву парень с отягощённым зелёной трубой плечом; летит тонированное крошево и брызги чёрт знает чего из минивэна; Генсек чуть приседает, тая улыбку.

 

Падая наискось, сшибает Карачуна, только вернувшего из броска ладони, Сильма. Кровь её плещет как из неловко заткнутого фонтанчика. 

И ноутбук Апгрэйда ведёт себя по-своему. Когда его хозяин с хирургически точно простреленными ногами неспешно валится подрубленным стволом, машинка вяло говорит «бум». Негромко, но гриб угольного с багровой сердцевиной дыма скрывает вашего хакера целиком.

 

Тот невидимка, что держал Борзописца, вылетает в пределы видимости и даже досягаемости – кувырком, плюхаясь в траву, едва не напоровшись на собственный нож, глаза его в щели «чеченки» удивлены донельзя. Борзописец и сам кажется поражённым делом рук своих; стоит в растерянности, вытирает тонкую струйку на шее. 

Путается в ремне и рукоятках зелёного тубуса Рантье с озадаченным лицом.