Лицом к своей тени

Становишься скучной и чопорной, как он сам: 

  - Я вовремя? 

  - А я? 

  Хоровое «да». 

  Всалоне слоняется Элвис – от стены к стене, от люка до коврика. И пахнет табаком, реальным, кофейно-какао-вкусным. Под твоим измученным позвоночником ползёт спинка кресла - Генсек нажал кнопку. В этой машине можно жить, вероятно. 

  …А ты опять ничего не запомнила; Генсек будит тебя у ворот «На Ремонте». 

  Там тот же самый Элвис – они ловят одну волну сегодня – плюс Сильма, Борзописец, Рантье и Апгрэйд; мило пьют кофе и говорят глупости.

Ты с суеверным страхом косишься на угловой столик за фикусом. 

  Рогов и копыт у того, кто там сидит, нет. Есть мятая, псевдобелая байковая рубаха, брюки и реденькие седоватые пряди на затылке. А большего ты не видишь – этот хрестоматийный вариант провинциального среднерусского алкаша лежит за столом, хрестоматийно ткнувшись в сгиб локтя. Умиротворённая фигура настолько не вяжется с компашкой, куда ты прямо сейчас под комплименты (overkill Борзописца) и оценивающий наклон головы Сильмы (sic!) вливаешься, что ты почти сразу о нём и забываешь.

К лучшему. 

  Генсек тянет свой «житан». Плавали, знаем – вещь страшная. Тебе уютно настолько, что аж так же страшно. Рантье замечает тебя спустя пяток минут возни за стойкой – и, заметив, берёт под профессиональную опеку. Лобстер; филе. Сыр из дичи. Ркацители. И снова здравствуйте. 

  - Извините, - шепчешь ты ему на ухо доверчиво и тихо, - Тётенька не буйвол…Но всё так вкусно, что…

  Рантье ломает ледяное «чего изволите» лица в шугу ледохода.

А спустя какое-то, исполненное блаженства, время тебя берут за локоток. 

  О боже. Апгрэйд хочет танцевать. Элвис, конечно, не обидится, но… Но напротив Апгрэйда гибко поднимается Борзописец (взбугрились вдруг – откуда у литераторов? – плечи, угол губы сказал своё «хм» твоему вейнингерскому «ж»). Так; неужто, из-за тебя сейчас впервые в жизни подерутся? Причём, кто?! Спасает музыка.

Она просто смеётся, смеётся так, что и Апгрэйд, и Борзописец блекнут и меркнут, поджимают губы, усмехаются и никнут (нишкнут). Стоят и тихо прутся, гады. 

  Чёрт. 

  Это не музыка. Это хохочет Сильма. Сегодня она в костюме Мэри Поппинс, что на ней смотрится откровенней комбидресса. Она без лишней суеты, хоть и вдруг, скользит к тебе и, ухватив за безымянный палец, уводит к высоким табуретам у стойки. От всех.