Даром

В ее красоте нет ничего холодного или хищного, напротив — она открыта и дружелюбна. Крохотные, едва заметные морщинки в уголках глаз выдают, что она часто смеется. Взгляд такой теплый, что, кажется, мог бы плавить снег — особенно когда она смотрит на меня и думает, будто я не вижу. Я-то часто на нее смотрю — красивая женщина, все при ней. Но руки не распускаю раньше времени: есть у Оли чувство собственного достоинства, с такой женщиной или всерьез, или вообще никак. И, похоже, она тоже расположена ко мне.

Не жеманничает, не строит из себя бог весть что, не пытается набить себе цену, наоборот: радуется нашим встречам, пишет мне первая. На втором свидании я потерял в кафе шарф, и вот, на третье она подарила мне новый — связанный своими руками.

Если что меня в Оле и напрягает, то это некоторый синдром поиска глубинного смысла, что ли. Любит она порассуждать о высоких материях. Потому возражаю:

— Многим людям Одарение принесло не только радость.

— Разумеется, — Оля мягко улыбается. — Но тем важнее не забывать о радости, понимаешь, Саша? Семнадцатое декабря я помню прежде всего как день, когда тяжелые, безнадежные даже больные стали вставать с коек полностью здоровыми.

Через час в отделении остались в основном выздоравливающие — те, кто и так уже почти поправился и мечтал теперь о чем-то другом. И тогда же я поняла, что могу забирать у людей боль — даже у тех, на кого обезболивающие уже не действуют или им нельзя по каким-то показаниям. Стала звонить мужу, чтобы рассказать об этом — но трубку он не брал…

— Мне очень жаль, — накрываю руку Оли своей.

Ее пальцы намного теплее моих.

— Спасибо. Я это уже пережила. Мы с Федей пережили. Если бы не Федя, я бы, наверно, не справилась. Но нужно было оставаться сильной, чтобы от всего его защитить. И меня поддерживало знание обо всем хорошем, что произошло и в этот день, и потом. Надеюсь, что в следующий раз хорошего будет больше.

— Ты веришь, что будет Повтор?

— Надеюсь, что однажды он случится.

Но это не зависит от нас. А вот что зависит — второе Одарение окажется лучше первого. Потому что мы сами станем лучше.

Хмыкаю:

— Твоими бы устами да мед пить…

Перед глазами всплывает жирная харя бандита Рязанцева и его «сильный жрет слабых, Саня». Вот уж о ком в последнюю очередь хочется сейчас думать…

Снова доходим до Олиного подъезда. Она открывает сумочку, чтобы достать ключи, дергает слишком сильно — и тонкий ремешок рвется, сумочка падает на землю.