Камень преткновения

Мачеха с Ферретом вдруг замолчали и уставились на меня: она подозрительно, он – испуганно и будто виновато. Ах да, закон… Переживают, что сбегу, и их казнят?

Наверное, надо что-то сказать. Успокоить.

- Не волнуйтесь. Я…пойду в Ратушу. Выпью эликсир забвения.

На последних словах голос дрогнул, и слезы все-таки потекли, прокладывая по щекам мокрые дорожки и капая на пол.

- Пойдешь, конечно, пойдешь, - в голосе мачехи послышалась откровенная издевка. – Но попозже…

Я до хруста сжала зубы и закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от этих людей - наверное, самых чужих людей во всем мире, пусть по какому-то вселенскому недоразумению мы и прожили рядом семнадцать лет.

Хотя в одном мачеха права - не надо идти в Ратушу сейчас. У меня в запасе целая неделя. Лучше проведу ее, как рисовалось в мечтах. В собственной уютной комнате. В прогулках по Серебряному Кольцу. Подальше от этой семейки.

- Сынок, не стой столбом!

Звенящий от напряжения голос мачехи прозвучал в тишине подобно свисту взлетающего прута.

Я вздрогнула и отдернула ладони.

Феррет стоял неожиданно близко. Странно, я не слышала его шагов. Меж бровей братца залегала хмурая складка, он переступал с ноги на ногу, будто не мог на что-то решиться. На что?

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить их с мачехой разговор. Уловить смысл. О каком старике велась речь? Причем здесь Меркатор? Зелье, свадьба, невеста, деньги… слова, понятные по отдельности, вместе казались полнейшей бессмыслицей.

Кто пил из третьей чашки? Почему братец просил прощения?

- Феррет, будь мужчиной!

Я машинально обернулась на этот лязгающий нетерпением приказ.

Женщина, которая, выходя замуж за моего отца, обещала заботиться обо мне, как о родной дочери, подергивалась, словно безумная. В глазах плескалось радостное ожидание, когтистые руки сжимались и разжимались, нос заострился, будто жаждущий крови клюв.

За спиной раздался шорох. А затем голова раскололась от боли, пол, крутанувшись, врезался в лицо, и наступила чернота.

Глава 4

Я застонала и открыла опухшие веки.

Взгляд уткнулся в одеяло. С трудом переместился на рассохшиеся половицы, скользнул по темным обшарпанным стенам и дощатой двери с ручкой, тронутой ржавчиной. Я на чердаке. На полу.

Из круглого оконца, видневшегося под самым потолком, равнодушно смотрело блёклое пасмурное небо и доносились далекие звуки: мерный стук молотка, скрип колес от тяжелых повозок, веселый детский крик. Шум улицы, обычный для середины дня.