Печать Ворона

Когда сеанс закончился, Иван остался на следующий и смотрел, пока клуб не закрылся. Вокруг шутили и смеялись, жевали дешевые конфеты, выданные по случаю праздника в столовой, но Иван не ощущал праздника и не хотел обманываться.

— С Новым Годом, братан! — кто-то хлопнул по плечу, но Иван даже не обернулся. «Дерьмо должно называться дерьмом, — думал он, шагая по заснеженным аллеям к казарме, — какого черта я должен веселиться, когда мне не смешно? Большинство только изображает веселье, на самом деле в их душах так же дерьмово, как и в моей.

Просто я не хочу лицемерить. Я устал». 

         Где-то грохнули петарды. Иван посмотрел вверх: в черном небе догорали последние огоньки, один держался особенно долго, зеленой искрой прочертив дугу, но исчез, не долетев до земли.

         Вскоре пришло пополнение, и в роте появилось сразу пятеро молодых. Одним из вечеров деды собрали Ивана и его призыв в ленинской, но лишь затем, чтобы сообщить:

— Теперь вы — черпаки, и будете учить молодых.

Если возникнут проблемы, мы поможем, но если будете плохо учить, получите п...лей вместе с ними, понятно? 

         Теперь уже они должны учить молодых извращенной системе, где разница в полгода делает из человека бессловесного раба. Иван посмотрел на товарищей и нашел лишь один понимающий взгляд. Леша, как и он, не хотел участвовать в беспределе, Санек смотрел равнодушно, лишь раскосые глаза Тунгуса светились радостью.

         Противопоставить себя системе было невероятно тяжело. Иван слышал о таких случаях, но все они заканчивались либо дисбатом, либо увечьями. И вот Иван, как и остальной призыв, заламывал «петуха», не застегивал крючки на воротнике, ослабленный ремень болтался пониже пупа. Эти мелочи, едва заметные постороннему взгляду, могли многое сказать посвященному в скрытую армейскую иерархию. Отныне их не поднимали ночами, заставляя что-то делать, не избивали, но на душе было гадко.

Потому что Иван знал, какой ценой дается отдых и свобода. Просто теперь их место заняли другие, и дьявольский конвейер работал, как и прежде. 

         Единственной отдушиной были письма из дома, от матери и сестры, да от друзей, сумевших закосить и поступить в институты. Они восторженно писали, что наступают новые времена, что многое теперь можно, что страна меняется...