На неведомых тропинках. Сквозь чащу

Столько всего было в его жесте, может, чуть неловком, человеческом. Сейчас в комнате был не демон, а мужчина. Тот, что каждый день возвращался домой с завода, и с улыбкой прося добавки жареной картошки, рассказывал про самодура начальника, идиотов коллег и лучшего друга Леху, прикрывавшем его при очередной расцентровке станка. Легкая неуверенность в голосе, от которой сердце так сладко заныло.

После всего что было, он просто не имел права быть таким. Я давно перестала мечтать о нем, давно остыла. Хотя, вру, прежде всего себе, угли тлели и из них еще можно было раздуть костер.

Но была еще и обида. Уязвленное женское самолюбие. Но и оно потеряло остроту. Глупо страдать вечно. Все, что от него требовалось это оставаться таким же равнодушно отстраненным. Но что-то изменилось. Не в нас, в окружающем мире. Что-то требовало от него новой роли. Вернее, старой. Но нельзя три года трахать все, что движется, пусть в это «все» изредка включали и меня, а потом делать вид, что ничего не случилось. Нельзя ждать, что я кинусь после этого на шею. В моем мире нельзя.

Я медленно встала. Кирилл посмотрел на обломки.

– Есть законы, которым подчиняются даже предметы. Стены цитадели демона не преодолеть никому и ничему, пока жив хозяин. И пока он не даст разрешение, – Седой наклонился и поднял боковую стенку ящика, – Этот стол всего лишь артефакт, хоть и не совсем обычный. Но прежде всего это вещь, – он бросил доску на пол, – Если хочешь, чтобы он работал, найди плотника, – Кирилл встал, оглядел комнату так, словно видел ее впервые в жизни.

– Ты ничего не хочешь здесь изменить? Мебель? Ковер? Шторы? Что-нибудь еще?

– А ты не хочешь показаться психиатру? Шизофрения? Психоз? Чем еще страдает нечисть?

Знакомое до малейших черт лицо застыло, серые глаза посветлели, сквозь надетую маску заботливого мужа, проступила морда демона. Лик Седого.

– Я не об этом хотел поговорить.

– А о чем? – вышло сипло, почти шепотом.

– Об этом, – теплые пальцы обхватили мою руку, заставляя сделать шаг вперед, подойти почти вплотную, он коснулся бугристого выжженного на ладони следа и спросил, – Больно?

Когда-то давно, он так же задавал вопросы, но и тогда в его глазах было что-то такое, отчего я чувствовала себя не просто нужной, я чувствовала себя единственной.

– Да, – ответила я, имея в виду совсем другую боль, впрочем, но он вряд ли нуждался в объяснениях, – Теперь у меня нет выбора.

– Есть, – он улыбнулся, – Я его тебе дам.