На неведомых тропинках. Сквозь чащу

Звякнуло стекло, я приподнялась, в комнате снова был обнаженный мужчина, наливавший себе что-то из графина с красной жидкостью. Вино? Кровь? Сок? Вряд ли последнее.

– Выпьешь? – не оборачиваясь, спросил Кирилл.

– Нет, – я завернулась в простыню, теперь нагота казалась излишней, почти постыдной, но только своя, не его.

– Тогда сделай одолжение, исчезни.

– Кирилл я…

– Убирайся, – он чуть повернул голову.

И я мгновенно потеряла голос. Седой не был зол, он был в ярости. Я видела ее в резко очерченных скулах, в сузившихся глаза, в пальцах, сжимающих стакан, слышала в голосе.

И самое страшное, что злился он даже не на меня, а скорее на себя за потерю контроля.

– Как же я устал от этой ереси, – стакан треснул, в стороны осколками брызнуло стекло, – так и тянет закончить все одним махом.

Я встала, прижимая простыню к телу, и быстро вышла, практически выбежала. Вот так выглядит счастливый финал сказки в нашей тили-мили-тряндии. Все живы, и это уже немало.

Я даже почти успела дойти до своего крыла, почти вошла в комнату с холодной кроватью и сбившимся бельем.

Но в двух шагах от двери на меня накатило, догнало то, что я надеялась оставить в спальне Кирилла, то из-за чего он бьет стаканы. Ноги ослабели, и я упала на графитовый пол, стараясь унять головокружение.

Что я только что сделала? Чем занималась? С кем? Глупые вопросы – глупые ответы. Страшным было не то, что моего тела касался нечеловек. Страшным было то, какое удовольствие я от этого получила.

Никогда не испытывала пристрастия к боли, черной коже, плеткам и прочим атрибутам странной жизни, о которой я знала лишь из паршивых фильмов.

Никогда не мечтала стать той, что кричит от наслаждения, когда ей пускают кровь. Но ведь кричала же, только что, когда внутри меня двигался зверь.

Я отняла руки от груди, на светлой простыне расползалось кровавое пятно. В горле заклокотало, и меня вырвало. Все вокруг кружилось, камни стен, проемы дверей. Я вытерла рот простыней и прислонилась лбом к прохладному полу.

Разве может кто-то вроде меня назваться человеком? Ответ давно известен.

Наверное, с того дня, когда я даже не поинтересовалась именами тех, кого убила моя дочь в первую охоту. Именами обычных людей, скорее всего, не очень хороших, тех, кого не будут искать, преступников, проституток, алкоголиков, бомжей. Но кто дал мне право выбирать достойных жить или достойных умереть?

Почему-то думать о тех давних событиях было легче, чем о произошедшем несколько минут назад. Ступеньки во тьму… им нет числа.