Вне памяти

Слово это не хуже любого другого, да созвучно тому, как я назвала себя Йехошу — «босая печаль», и теперь я буду носить такое имя; я покорно стою за Серах, которая говорит на неведомом тягучем языке с запертой дверью, а потом мягко отступает в сторону и подталкивает к полуоткрытому проёму, говорит не бояться — и я слушаю её, вступая в душную тень, и на миг чудится мне, что мир переворачивается…

Но я стою, пол под моими ногами, небо в крохотном прорубленном окошке наверху, а в углу сидит морщинистый халдей, укутанный в полосатые покрывала, потягивает дым из мутного сосуда и смотрит на меня тёмными глазами.

— Садись, Ешеф, — говорит он, указывая на ковёр рядом с собой. — Мы будем говорить с тобой, а ты — с нами. Не бойся: никому из народа Всетворящего не пройти мимо голодных взглядов кедешот.

Я сажусь, кладу рядом сумы с книгами, снимаю с себя покрывало плакальщицы, складываю ладони и произношу тихую молитву; мало их у ханнауд, по пальцам руки пересчитать можно, но каждая из них крепко связана с жизнью.

— Вот как, — произносит халдей, отставляя свой сосуд.

— Значит, тебя ищут все колена ханнаудские по всей Ханнасемии? Что же сотворила ты им, целительница?

— Не дала казнить вместе с Той, что вела меня словом своим, — отвечаю я, опустив взгляд. — Не дала убить Слово Её…

— Воистину дивные времена! Что же, Ешеф, зови меня Шом. Кедешот говорят, ты ищешь помощи.

— Да… да, ищу. Могу ли я укрыться хоть где-то, чтобы обдумать дальнейший путь? И куда мне бежать, чтобы не отыскали меня вовеки?

— Укрыться можно здесь, — подумав, изрекает Шом.

— Пусть хоть владетелей ромаим привлекают, чтобы переступить наши пороги, спрятать я могу здесь хоть армию слонов, и никто звука от них не услышит. Побудь у нас, Ешеф, успокой свою душу привычными деяниями. А бежать… — Он крепко задумывается. — Не так уж и далеко тянутся руки твоих преследователей, если только не… Говорят, в сердце земель ромаим, в их Вечном городе Роме, принимают любую веру, а их цаса Тибери благосклонно относится к книжникам.

— Пусть твои… боги не оставят тебя милостью, — запнувшись, говорю я.

— И… правда ли, что теряет целитель половину силы за каждую ночь, что проводит, удовлетворяя свою плоть в чужих объятиях?

Шом смеётся, и морщины на его лице раздвигаются.

— Если не сердце ведёт целителя в объятия, — утомившись, отвечает он и утирает выступившие слёзы рукавом, — то теряет; если же ведёт его любовь, то может и приумножить. Иди, Ешеф, кедешот укажут тебе, где твоё убежище в наших стенах.