Гном. Часть 3

– Правда? – Заинтересовалась новой идеей Клава. – А-а, шутишь…

– А ты-то откуда знаешь, – лениво спросила Карина, – сама что ли, сидела?

– Не-е, откуда? Таких, как я, на нелегалку не посылают. На пушечный выстрел не подпускают. Сколько с кадрами работала, слишком много, а, главное, – слишком многих знаю… Рассказывали.

– Чего-то не верится. Уж кто попал, – точно не вернется.

– Всякое бывало. Эту, она курьером работала, по дурке, за бродяжничество взяли. А тут как раз массовые облавы, коммунисты-республиканцы, все прочее, камеры набиты под завязку, не до нее стало, подержали дней десять, да и дали пинка под зад… Отделалась легким можно сказать, испугом.

И что интересно, – сразу грязная была, вонючая, да еще обоссалась пару раз, на всякий случай, – так все равно нашлись двое, польстились. Потом мандавошек выводила. Благо, хоть триппером не наградили. Ну и нагляделась, что там с республиканками-то делали. Каждый день.

– Говорят, – деловито поинтересовалась Клава, – провода электрические во всякие места суют?

– Говорю же, – ци-ви-ли-за-ци-я.

Высверлят зуб, – и туда иголку под током. Ни тебе переломанных костей, ни кровищи, – а результат налицо.

– Толково, – кивнула Клава, – во звери!

– Да ну вас к черту! – Не выдержала Карина, которая в своей жизни успела настрадаться с зубами и оттого – сочувствовала. – Аж мурашки по коже…

– Это – правильно. – Кивнула Стрелецкая. – Но, говорит, сильнее всего напугала совсем простая вещь.

– Это какая?

– А это, в самом начале, одну коммунистку увели утром, а назад принесли вечером.

Никаких изысков. Непрерывно драли ее, по очереди, почти шесть часов подряд. Человек, что ли, двадцать.

– Это как? – На всякий случай осведомилась Морозова, дабы убедиться, что поняла все правильно, и речь идет не о плетях с розгами.

– А это и так, и этак, и перевернумши.

– Что, – осведомилась Клава, – и через «чужую» – тоже?

– Обязательно. Один раз из пяти-шести – непременно. По схеме положено. Но! Под наблюдением, чтоб не озоровали и лишнего не калечили.

Строго: сделал свое дело, – уступи рабочее место товарищу, а материал не порть. Тут страшнее всего, что она потом, в камере, еще больше суток прожила, и без крику не могла, и голоса уже не было, сорвала. Тут расчет был безошибочный: больше никому в голову не приходило упрямиться или там в молчанку играть…

– У нас, бабы рассказывали, это, – ну, когда человек сто, двести, весь этап, – «тяжелый трамвай» называлось.