Полнолуние для Магистра

Захария не первый день с вожделением поглядывал в ту сторону, но, увы: доступ в сокровищницу открывался для избранных, в число которых недостаточно опытный практикант пока не входил. Потому-то он лишь покосился, с неохотой отвёл глаза, намереваясь отойти, но вдруг… подскочил как ужаленный, не веря своим глазам.

Створка одной дверцы выдавалась чуть вперёд. Похоже, рассеянностью страдал не только Эрдман, но и хозяин кабинета, забыв или, зачитавшись, не успев замкнуть свой сундук, сиречь шкаф с сокровищами.

Сердце Захарии неистово забилось.

Неужели он своими глазами увидит, о чём шептались студенты? Знаменитые трактаты Абу-ибн-Сины, известного как Авиценна, свитки Цельса и рукописи Парацельса, папирусы безымянных египетских целителей… Представить немыслимо!

Затаив дыхание, коснулся начищенной до блеска медной ручки. А ну, как сейчас сработает какая-нибудь защита! Но гром не грянул, молния не сорвалась с потолка, а напольные часы времён короля Иакова Первого продолжали отстукивать мерно, ровно.

Дверца подалась и бесшумно открылась.

Дух Времени отдавал пергаментной пылью и какими-то органическими красителями. Неудержимо захотелось чихнуть. Бывший студент сморщился, пережал пальцами переносицу, глянул на один из тиснёных золотом книжных корешков и перестал дышать, забыв о чихе. Потянул дрожащую руку. Отдёрнул. Обозвал себя дураком и крэтином и зашарил по карманам сюртука. Перчатки же! Тонкие нитяные перчатки, которые всегда при нём на случай надобности! Он не невежа, он знает, что со старинными книгами нужно обращаться куда бережнее, чем с лабораторными препаратами.

И всё же немного помедлил, прежде чем коснуться переплёта. Показалось, что запах дорогих сигар сгустился, будто Элайджа Диккенс не сидел сейчас в нескольких кварталах от госпиталя, а стоял за плечом у практиканта и укоризненно качал головой. Захария судорожно сглотнул. Прижал книгу к груди.

– Я только посмотрю! – сказал громко. – Только… полчасика! А потом поставлю на место, клянусь честью!

Было с чего голове пойти кругом.

В руках молодого человека оказался экземпляр единственного издания «Mikrokosmographia», самого Хелкайи Крука, придворного медика Иакова Второго. В сафьяновом переплёте ручной работы, с навешанным заклинанием лояльности, которое даже не пискнуло под робкими поглаживаниями Захарии, а, напротив, уловив волну исходящего от него благоговения, распахнуло страницы.