Полнолуние для Магистра

Потому что только во сне, в несуществующем доме, к ней на спинку соседнего – «дедушкиного» кресла (его потом так и не нашли, когда забирали из дома кое-какие вещи на память) мог присесть бабушкин любимец, филин Яков. После смерти хозяйки он затосковал, стал чахнуть и однажды просто исчез: должно быть, улетел умирать в лес. Собственно, он никогда и не был домашним: прилетал, когда вздумается, гостил, сколько душенька его совиная захочет. А сейчас вот объявился.

И только во сне оживший филин может выразительно склонить голову и сказать хрипловато:

– Здравствуй, Ликуша.

И подставить круглую пёструю башку, как когда-то, много лет назад, с удовольствием позволяя гладить мягкие пёрышки, чесать его за ухом, словно котёнка. Даже ткнулся пару раз лбом в её ладонь.

– Соскучился, да? – растроганно пробормотала Лика. – И я тоже. По тебе, по бабушке, по папе с мамой. А тут ещё с Леркой несчастье приключилось…

Филин высвободил ушастую голову. Встряхнулся.

– Знаю, Ликуша. Потому-то мы и встретились. Живи вы с ним долго и счастливо – я бы, может, вам вовек не понадобился.

А когда сердце у нашего Светлого болит – мы чуем и прилетаем.

– Погоди, это ты сейчас о чём?

Яша помолчал, переминаясь с лапы на лапу, умащиваясь на спинке кресла.

– Не всё сразу, девочка. Мне нужно многое рассказать, да и попросить об очень важном. Но если я обрушу на тебя всё разом, ты не поверишь. А у меня… у нас с тобой только одна попытка контакта. Связь устанавливать долго и трудно, и чтобы нам сейчас поговорить, мост между мирами строили две сотни скроухов.

Следующий пик силы, в который можно совершить нечто подобное, выпадет не раньше чем на новое полнолуние, а тогда время будет упущено: и у Валерия, и у девочки-Светлой, чью судьбу мы хотим поправить. Слушай внимательно. Слушай и не перебивай, как слушала ты когда-то Василису Фёдоровну.

И она сдержала рвущиеся наружу вопросы, уселась смирно, как школьница, на краешек кресла; даже спину постаралась держать ровнее, по детской привычке, ведь невозможно внимательно слушать, поджав ноги и завернувшись в плед.

Почему-то в бабушкиной кухне она чувствовала себя прежней девчушкой; хоть и сорванцом, но это там, на улице и в городском дворе, а здесь, у бабы Васи она послушная внучка. Ей самой когда-то очень нравилось играть в этакое превращение. Да и бабушка никогда не была тираном и не пользовалась Ликиным показным смирением, которое, кстати, прекрасно чувствовала; просто хвалила, угощала, ненавязчиво наставляла чему-то… И любила.