Книга пятничных рассказявок. Желтый том

Может отобрать и унести одежду, игрушки и даже еду. И самое страшное - забирает детей неведомо куда.

Но если поскрести это страшилище, отмыть от прошедших веков, то мы получим очень конкретного деда. И зовут его Бабай-Ага. Он сборщик дани времен турецкого владычества. Он собирает налог, наказывает за провинности, отбирает всё самое дорогое. Бабай страшен, и частенько калека - ведь он дослужившийся до старости воин, с уродливыми шрамами и увечьями. И детей он действительно забирает! Ведь для войска янычар нужны мальчики.

Да и девочки для невольничьих рынков тоже сойдут. Очень страшный человек! И пугают им, потому что есть чего бояться.

Пройдут столетья, и ужасный Бабай-Ага превратиться в “бабайку”. И матери рассказывающие “сказку о серой бабайке” уже не будут помнить, чем он страшен. Но тень этого старого врага будет еще долгие годы пугать детей.

И он такой не один, враг превратившийся в плохого персонажа. Больше всего их сохранилось в былинах. Половецкий хан Тугоркан обратился в злого богатыря Тугарина Змеевича.

Ханы Золотой орды сливаются в Калин-царя, осаждающего Киев. А хазарские набеги остаются в памяти как Жидовин - противник Ильи Муромца. Хан Кончак, устраивающий набеги на Русь, называется в “Слове о полку Игореве” поганым кощеем, и прячется в сказках в образе злого чародея. И все степняки разом кривятся ухмылками в виде голов Чуда-Юда. Отрастают новыми головами, жгут города огнем, пока не срубит их все Иван-крестьянский сын.

Кто знает, может и наши враги и “партнеры” остануться через века только персонажами сказок.

И будут пугать детей каким нибудь злым подкроватным “Пиндосиком”, страшным “Ыгылом” и бородатым “Алькуедом”.

Дикая тварь из дикого леса

— Я, — говорит она, — дикая тварь из дикого леса.

Выходит из тьмы и садится у моего очага. Щурится на огонь и в её узких зрачках отражается пламя.

— Даже не думай, — говорит она, — гладить меня или хуже того, чесать меня за ухом. Я дикая тварь из дикого леса, а не твоя игрушка.

Не отвечая, прячу улыбку в усах.

Завариваю чай из полевых трав и пододвигаю к ней чашку. Она злится, шипит, шепчет:

— Думаешь, я буду пить из твоих рук? Впрочем, ты отойди, а я попробую, не отраву ли мне налил.

День за днём она приходит из дикого леса. Садится в кресло с ногами, всё так же щурится на огонь. Пьёт мой чай и качает головой, смахивая чёлку набок.

— Вот так, — говорит она, — чеши мой живот. Да, и ещё по спинке! Но только не думай, что если я позволяю это тебе, то я стала ручной.