"Понь бледный"

Картонные папки, раздувшиеся от бесчисленного множества протоколов и стенограмм, отдельные ворохи машинописных листов с чьими-то показаниями и признаниями, докладные записки, графики, рапорты, сопроводительные, характеристики, прогнозы, кляузы… Сотни и тысячи жизней, сжатых между ровных строк и перетянутых тесемками. Все эти жизни ждали его, товарища Сталиона, внимания.

Сталин вздохнул и оторвал взгляд от шифрограммы, которую читал. В глазах рябило от букв, которые казались испещрившими бумагу хищными колючими насекомыми.

— Что такое, товарищ Поскребышев?… О, простите, товарищ Карамель. Кажется, я заработался.

— К вам посетитель.

— Я принимаю посетителей с четырех часов.

— Это особый посетитель, товарищ Сталион, — пони деликатно кашлянул, — Из особого журнала. Для них не установлен график посещений.

— Ах, особый… Тогда, конечно, пускайте, товарищ секретарь.

Посетитель вошел, осторожно, как все прочие, оказавшиеся в святая святых, его кантерлотском рабочем кабинете. Но без излишней робости. Копыта бесшумно ступали по толстому ковру, сменившему раззолоченный драгоценный паркет. Света настольной лампы под зеленым абажуром, едва хватало, чтобы различить лицо вошедшего. Утомленные чтением глаза не сразу справились с этой задачей.

— У вас хороший кабинет, товарищ Сталион, — сказал посетитель, оглядываясь, — Вы многое здесь изменили.

Только тогда он понял, кто это. И улыбнулся в седые усы.

В пятно света перед письменным столом ступила единорожка лавандового цвета с искрящейся звездой на крупе. Возраст ее было трудно определить — она определенно была молода, но молодость эта уже казалась не ветреной и легкомысленной, скорее — зрелой, выдержанной. Пожалуй, она даже выглядела на несколько лет старше, чем полагалось. И в глубине ее глаз затаилось что-то такое, чего никогда не бывает у молодых, но что иногда сверкает в мимолетном взгляде прошедших войну стариков.

В остальном она почти не изменилась. Левый глаз закрывала простая черная латка, что придавало посетительнице сходство с пиратом, но пиратом давно сошедшим на берег, спокойным и рассудительным, и впечатление это усиливал тянувшийся поперек щеки старый тонкий шрам.