Баламут

Глава 9 Голос совести

Баламут, сердито фыркая, то и дело понукал коня ехать быстрее. Жеребец только прял ушами, но пошевеливаться и не думал.

— Вот же сопляк, — не переставая бухтел Баламут. — Поучать меня ещё вздумал. Стыдить. Я ради него и виверну убил и стрыгу убил, и Горыныча уже завалил, а он всё недоволен. Никак их светлости не угодить. Нытик, тьфу.

Жеребец, будто соглашаясь с ездоком, фыркнул.

— Вот и я так говорю, — поддакнул ему Баламут. — Он-то сразу родился с серебряной ложкой во рту и павлиньим пером в известном месте, а поди ты, ещё рассказывать мне будет, как жизнь эту жить.

Наёмник запахнул плащ посильнее, прячась от налетевшего порыва северного ветра.

— Сидел себе в княжьем тереме. Жрал только икру баклажанную и прочие деликатесы, какие они там едят. Бегал у мамки под юбкой и вдруг, поди ты, возомнил себя великим витязем. Поедем, говорит, друг Баламут, ужика одного прищучим. Приключение на двадцать минут, одной ногой туда, другой сюда. И всего делов. А я бегаю за ним, как нянька, только сопли ему подтираю.

А он без меня куда? Да никуда! Через пять минут оступится, упадёт, и башку о камень пробьёт, дурачок.

Золотой амулет за пазухой внезапно перестал приятно согревать, и словно начал холодить ему грудь.

— Вот холера. Ходит вечно за мной, как котёнок за мамкой, да глазёнками только луп-луп, пока я ему жемчуг из огня голыми руками таскаю.

Жеребец снова согласно фыркнул.

— Нет, ты мне скажи, друг мой Цезарь. Вот кому лучше будет, если не один он сгинет, ни за что ни про что, дурачок пухлощёкий, а нас двоих на дно утянет? Никому лучше не будет, точно тебе говорю.

Ладно сам. Выбрал свой путь и топает по нему уверенно, ни страха, ни упрёка, ни капли мозгов. Виверна? Давай биться. Стрыга на пути встала? Иди сюда стрыга, сразимся. Горыныч? Плевать, побьём и Горыныча? А я-то что? За что мне-то вот это вот все? Кто я ему? Нянька? Папка? Брат родной?

Цезарь мотнул гривастой головой.

— Вот и я говорю, — обрадовался Баламут. — Княжич —то, что со мной сгинет, что без меня.

Заблудится, упадёт в пропасть и всё, поминай, как звали. Туда ему и дорога, раз жизнь не мила, одни подвиги, да спасения на уме.

Жеребец печально фыркнул. Баламуту сделалось грустно.

— Да, спас он меня, — признался самому себе наёмник. — И от Горыныча спас. И перед Фёдором защитил, который меня убить хотел. И ограбление своё простил. Вот простил бы я его, коли это он меня оставил бы в тёмном лесу, привязанным к дереву?

Цезарь мотнул головой.