Белорские хроники

Гнедой оглянулся: сзади приближались еще трое, перегородив переулок.

‑ А в чем дело?

‑ Сейчас тебе все объяснят, ‑ пообещал высокородный хам, отступая и пропуская вперед еще одного приспешника.

‑ Ты, чужак, ‑ гнусаво и пренебрежительно заявил тот, ‑ в этом городе нет твоих женщин! Понял? Поэтому либо ты до заката убираешься отсюда...

И тут Трий озверел. Мало того что в табуне его считали кем‑то вроде мерина, так теперь еще какие‑то плюгавые людишки смеют ему указывать?!

‑ ...либо мы по частям выносим тебя прямо сейча‑а‑ас.

Если третий вариант и существовал, то жеребец его не дождался, привычно развернувшись и лягнув подкованным сапогом.

* * *

Во дворец Трий вернулся уже затемно, грязный, окровавленный и в одних штанах. В драках с племенными ему случалось пострадать намного сильнее, так что чувствовал он себя неплохо, а с учетом победы ‑ и вовсе отлично. Жеребец тихонечко проскользнул в отведенную ему комнату, собираясь наскоро ополоснуться над ведром и завалиться спать, но не тут‑то было.

В комнату ворвалась Лесса, раздраженно, как кошка хвостом, помахивающая колючим прутом ‑ чайной розой, с которой девушка нервно оборвала не только лепестки, но и листья. Вряд ли она безвылазно сидела у окошка на караульной башне ‑ видимо, ее оповестила стража у ворот. Слуги, как Трий успел заметить, любили королевскую племянницу: скандальную, но добрую и справедливую.

Пока жеребец лихорадочно соображал, поздороваться или сразу спрятаться под стол, девушка выронила прут и с неподдельным ужасом воскликнула:

‑ О боги! Что с тобой случилось?!

Мигом сориентировавшийся Трий закатил глаза и умирающим лебедем рухнул на так удачно стоящую рядом кровать.

Через пять минут вокруг его «смертного ложа» бестолково носилась целая орда служанок с тазиками теплой воды, бинтами и чистой одеждой. Гнедой с удовольствием наблюдал за ними сквозь ресницы, не забывая душераздирающе постанывать.

Спешно поднятый с постели чародей (судя по его бодрому и вместе с тем недовольному виду, лежал он там не ради сна) осмотрел раны Трия, проницательно ему подмигнул и включился в хор оханий и причитаний.

Мужская солидарность сделала свое черное дело. К тому моменту когда каждая царапина была забинтована, а все синяки густо намазаны холодящим снадобьем, Лесса не только не сердилась на гнедого, но и сама, заламывая руки, раз десять извинилась перед ним за свою назойливость.

Рассказ о канцлере, возмечтавшем о королевском троне, вызвал бурю негодования.