Артефакторы-2: Серая радуга

Внутренний голос Макса уважительно хмыкнул: «Учись реакциям!»

А лицо девушки было почти отрешенным. Только пальцы, кажется, жили отдельной, яростной жизнью, создавая артефакт за артефактом. Да ещё звучала фраза, которую Дара твердила механически сквозь зубы при каждом ударе:

– Почему она, а не я? Почему она, а не я? Почему…

Полыхающий светом изнутри старинный фонарь завис прямо напротив лица Ковальски: Дара заметила его в последнюю секунду. Свет за стеклом погас, стекло дало трещину, и фонарь брякнулся на пол у ног Макса.

Артемагиня опустила руки, как будто он видел что-то неприличное. С минуту смотрела на него без всякого выражения, что-то нащупывая в памяти.

– Ты когда-то ответил мне… сказал, она опытнее, а я… я странная…

– Я лгал, – легко ответил Макс.

– Тогда почему она?

– Считай, что они просто раньше познакомились. А ваш директор - однолюб.

Сначала непонятно было, смеется она или плачет, но, когда опустилась на недоразнесенный диван и закрыла лицо руками, стало ясно – слезы.

Макс сел рядом, пришлось серьезно потеснить артемагиню: места было маловато. Удушье пропало, появилась ноющая боль в сердце, к которой он был готов. Осознание чужих страданий облегчило собственные.

И что хуже: любовь первая, самая отчаянная, когда любой крах кажется катастрофой, или последняя любовь, последняя потому, что знаешь – другой не может, не получится ещё раз, другого шанса уже не будет? Даре первой пришло в голову объединить два понятия: проплакав без единого звука пару минут, она тихо заговорила:

– Это было так? Когда Кристо брякнул тебе о Лорелее и Оплоте – тебе тоже было… так? Настолько?.

.

– Больно – значит жив, – ответил Макс всегдашним девизом.

– Значит, сегодня мы с тобой самые живые, – заявила Дара, шмыгая носом. – И я так… знаешь… избыточно живая. Макс?

– Да?

– Различие в этом? Человека и вещи? Им не больно?

Ковальски ничего не ответил: для него вопрос был непонятным, – и артемагиня догадалась, начала объяснять:

– У меня это с детства, я вдруг… понимаешь, я заметила, что говорю с предметами.

И это интереснее, чем говорить с людьми. Вещи тебе не соврут, не издеваются, ничего не просят, не дергают по мелочам и всегда ждут. И я понимаю их, и со временем я и сама начала становиться похожей на… я глупости говорю. Но я решила быть ближе к миру живых совсем недавно, и только из-за него… а она… – она всхлипнула. – Разве обязательно должно быть больно, чтобы чувствовать себя живым?

– Думаю, нет.