Молекула вселенной

Здесь одинокая скала в пустыне океана, и дряхлый смотритель маяка, который может умереть в любой день, рассказывает нам о своей жизни. От испанки умерла его юная беременная жена, родители, друзья. Он остался один. В тот же год, прочтя объявление в газете, он нанялся смотрителем маяка. Он тосковал, не хотел жить, но с наступлением ночи приходила его жена и звала наверх, разжечь огонь. Мы стояли под самой крышей маяка, чувствовали их любовь, и целовались сами. Какими же сладкими были те поцелуи со страстной горечью слез и морской соли.

Я краду сладость поцелуев из прошлого. Вспоминаю другие случаи: как облизываю твои пальцы, ломавшие до этого медовые соты, как слизываю шоколадную крошку с твоих губ.

Кастрюлька полная кружевной пеной варенья. Надувающиеся пузыри медленного томления переливаются радужными красками этого мира. Помешиваю сладости когтем. Проверяю готовность – высоко поднимаю палец, зачерпнув когтем пенку. Она кристализуется в воздухе леденцовыми снежинками, внутри которых иголочки кактуса.

Выстраиваю над кастрюлькой целый лес из застывающей пенки. Потом подхватываю ее, закругляю и получаю…

– Да это же молекула вселенной, – говорит он.

Действительно, молекула. Такая сложная и такая простая. Я что – Бог, что у меня получилось сварить новую вселенную?

– Ты где это взяла? – ходит кругами вокруг меня. Хвостом чую, присматривается к моей карамельной пенке.

– Да вот, в кастрюльке сварила, – киваю на варенье.

– Тут нет никакой кастрюльки.

Смотрю вниз – нет кастрюльки, и варенья нет! Молекула вселенной есть, а варенья нет!

– Признавайся – ты спер кастрюлю с вареньем? – ору на него.

В волнах встрепенулось что-то серо-зеленое. Это она проснулась, нежится в морской пене. А он, пятясь, отходит от меня, начинает кружить по острову. Мда, тут не убежишь. Но надо признать, что кастрюли у него нет. А может и не было? А это тогда окуда? Вытягиваю перед собой молекулу.

– Спасибо, – говорит он и откусывает добрую часть молекулы.

– Моя вселенная! – ору на него, подпрыгиваю к нему боком, пряча подальше молекулу, и пытаюсь ударить его хвостом.

А он нырь и закопался в песок, оставив снаружи только часть хвоста. Я скачу по нему сверху, выкрикивая ругательства:

– Да чтоб у тебя после дождя в четверг хвост не отвалился!

– За что ты его так? – она обнимает меня, заставив прекратить прыжки.

Мы садимся на него, лежащего под песком, как на лавку, и я слышу, как хрустят в его пасти иголочки кактуса в застывшей пенке от варенья.