Античные хроники

Им вполне можно было при желании проломить кому-нибудь голову.

- Да кончайте же его скорее! – недовольно прогнусавил царь Афамант, несколько утомлённый всем этим смехотворным цирком.

Горбатый жрец со здоровым медным ножом растеряно развёл руками, спрятавшись на всякий случай за изувеченной статуей прекрасного олимпийца.

Сатир его знает, чем бы всё это закончилось, не вмешайся в эти события всемогущие боги.

Нет, со светлого Олимпа не спустился сам Аполлон, дабы разобраться с осквернителем своего мраморного достоинства.

Произошло нечто совсем иное, иное до нелепости и это словосочетание как нельзя лучше подходит к описанию последующих удивительных событий.

Дворец Афаманта потряс раскат невиданного грома. С неба прямо в крышу дворца ударил золотой луч и то, что этот луч бил прямо с Олимпа, ни у кого сомнений не вызвало.

Луч благополучно проделал круглую дыру в потолке дворца, осветив жертвенный зал невыносимо ярким светом. Смертные в ужасе отпрянули к стенам.

Коснувшись мраморного пола, золотой луч взорвался и в том месте, где только что произошла ослепительная вспышка, на дымящемся полу возник златорунный баран.

Был он ненастоящий, а механический и это стало ясно даже недалёкому царю Афаманту.

Баран напоминал пародию на свой живой прототип. Выполнен он был на первый взгляд из чистого золота. Его шкура сплошь состояла из вьющейся золотой стружки, а в глазах сияли ярко красные драгоценные камни.

Каменное орудие со стуком выпало из рук, ошарашенного появлением диковинного божественного механизма, Фрикса.

Баран огляделся, с жужжанием повернув голову на тонких золотых шарнирах.

- Ну вы смертные и даёте! – басом произнёс он и греки непроизвольно вздрогнули.

Спустившееся с Олимпа чудовище разговаривало!

Мигнув правым сверкающим глазом, баран лукаво покосился на мраморную часть тела, отбитую от статуи Аполлона.

- Ого! – с восхищением сказало золотое копытное. – Вообще-то у Аполлона носик на самом деле раз этак в десять меньше. Но как говорят на светлом Олимпе – большой нос признак большой чувственности.

Смертные молчали.

Кошмарная пауза затягивалась.

Баран медленно подошёл к белому, как покалеченная мраморная статуя, сыну Афаманта, причём все движения божественного посланца сопровождались странным тихим стрекотом, словно внутри наглого копытного роились некие невидимые насекомые, благодаря которым он собственно и двигался.