Виршеплет из Фиорены

наш мир должен быть доразрушен, и тогда Ушедшие вернутся и Скажут новое Слово. Сотворив новый мир. Таких товарищей мы называем Последователи – «последки». Почему «Последователи»? Честно говоря, не вдавался в подробности. Помойму, их единственное Братство Храмовников называется «Храм Последователей». С ними уже тыщу лет идет бесконечная война на юге, в Пограничье.

Но мне все эти мистерии до фонаря.

Я бодро топал по мощеной старым темным камнем дороге, насвистывал «Влюбчивую Дженни» и попивал бормотуху старика Мо. Дорога быстро ложилась под размашистые шаги, крестьяне приветливо улыбались, смешно наклоняя свои широкополые шляпы, полуденное солнышко светило, как ему положено светить, а настроение постепенно улучшалось.

А чего, собстна, ему не улучшаться-то? От треклятого кристалла я благоразумно избавился, длинный мессир удовлетворился моим рассказом и свалил в неизвестность, сейчас я быстренько найду какого-нить кэпа, что ведет свой корабль на юг, и пока будут хоронить беднягу Рональда, и сиру Далтону с подручными будет не до меня, свалю с родной ойкумены в закат.

Помойму, вполне себе годный план, не так ли?

А манатки я пока решил оставить у месье Шата, чтобы не вызывать подозрений лишним шебуршением.

Перед Сантаном, петлявшая сквозь холмы, дорога, делала петлю, вплотную прижимаясь к краю ойкумены. Дымчатая бесконечность Бездны открывалась внезапно, как всегда поражая своей безграничностью. Облака сплошным пучистым ковром уходили за горизонт. Скверна – яд Слова Богов, проступала сквозь белую пелену искристыми синими мазками.

Как щас помню: 

У края Бездны, в бесконечность,

Впиваюсь взглядом, вижу вечность,

И дрожь рождает душность ветра,

Тщета людская полнит недра…

На самом деле, я ко всей этой выспренней лабуде отношусь параллельно. Куда ни плюнь – везде попадешь в еще одного виршеплета, воспевающего «тщету человеческую, пред силой Ушедших» или «пред карой нашего мира» и тому подобное. Библиотеки завалены горами философских трактатов на эту тему. Признаться, я тоже как-то, в лет пятнадцать, посиживал на «берегу» Бездны и пялился в закат, рожая что-нить этакое глубокомысленное.

Но, как щас помню, на ум приходили только внушительные сиськи поварихи из таверны ныне покойного Питера Рванчика. И это были такие сиськи… что «тщета человеческая, пред карой нашего мира» как-то быстро уходила на второй план.

Вильнув в последний раз, дорога обогнула высокий холм с наблюдательной башней, и я оказался в Сантане. Застроен он был довольно хаотично.