Непобедимый эллин

Всё равно старые кошелки уже обеими немощными ногами стояли в фамильном царском склепе, да и пользы от них было немного, сплошные упрёки да постоянное недовольное брюзжание.

Но родители Адмета оказались ушлыми дедками, послав обнаглевшего сыночка в одно очень тёмное и далёкое место, кое из соображений цензуры лучше всуе не упоминать.

Упорный царь и тут не сдался, продолжая своими отчаянными потугами избежать проклятия, вовсю веселить богов на светлом Олимпе.

Решил Адмет обратиться с всё той же просьбой к жителям Фер, кто, мол, хочет добровольно умереть за царя?

Таких придурков, понятное дело, не нашлось.

Хотя, случайно ли?

Так или иначе, но Адмет окончательно приуныл и даже впал в лёгкую маниакальную депрессию. Жизнь ведь только начиналась. Всего тридцать семь лет, а он уже царь живописной богатой части Греции, муж красавицы Алкестиды и любовник ненасытной молоденькой жрицы из храма Афины.

Ну к кому ещё мог обратиться хитрый мерзавец?

Возможно, он бы обратился к Гераклу: «За то, что я устрою тебе грандиозный пир, спустись-ка в царство Аида вместо меня». И Геракл определённо бы спустился и навёл под землёй такого шороху, что... Впрочем, сын Зевса прибыл во дворец царя много позже, когда тот уже уболтал на столь немыслимый по своему благородству поступок, собственную жену.

- Ну, Алкестида, ну пожалуйста… - ныл и канючил Адмет день и ночь доставая супругу.

- Отстань!

- Ну пожалуйста…

- Пошёл к сатиру, надоеда!

- Ну я очень прошу.

- Отцепись!

- А вот согласишься, тогда и отцеплюсь.

- О, боги…

Короче, через несколько дней, доведённая до состояния нервного срыва (или всё-таки помешательства?) Алкестида, согласилась на просьбу настырного муженька, лишь бы он, наконец, от неё отстал.

Но хитрый подлец хорошо знал, что делал.

В любом случае он убивал одной стрелой сразу двух жирных зайцев. Избавлялся от ужасного божественного пророчества и от надоевшей по самое «здравствуйте» жены. Пройдёт некоторое время и ничто не помешает Адмету жениться вторично на чудесной голубоглазой, сексуально озабоченной жрице храма Афины.

Вот такие коварные были в древней Греции мужчины.

Довольно потирая руки, царь тут же распорядился о начале погребальной церемонии.