Летняя практика

— Завтра, — выпуская очередной клуб дыма, сообщил алхимик и замолчал.

Но Сольгрей была готова кинуться и задушить сговорчивого, предположительно, парня в объятьях, хоть и сильно сомневалась, что тот вообще проявит к ней интерес.

Ивасий хотел было сходить за курткой, но решил, что куртка подождёт, а вот ужин ему могут не оставить, он и так только утром поел и то, надо заметить, лишь стараниями Беса. Если бы тот не возмутился и не растряс Ильяса, то все бы до сих пор сидели голодными. Хотя Брюн и Сольгрей подобных чувств не испытывали.

Сольгрей потчевали в доме старосты, и даже её облезлая коса не помешала Тару смотреть на девушку влюблёнными глазами. А Брюн был элементарно нагл как всегда, зачитав наставнику очередной пункт с последующими вытекающими обязанностями наставника в регулярной кормёжке студента. Сам старый маг ничего труднее чая не готовил, а вот местные жители в угоду старику приносили ему с утра пораньше или ещё с вечера корзинку полную снеди. Чего там только не было, многое за неимением возможности съесть за раз было помещено магом в состояние стазиса и убрано в подпол. Но тут появился нечеловечески прожорливый студент, зачитал свои права, озвучил обязанности наставника, и сладкая жизнь у того закончилась. Сегодня ночью он, например, проснулся и обнаружил, как Брюн, сдвинув свои очки на лоб, поглощает прямо из кринки молоко, по ходу откусывая от целого кольца колбасы, а под мышкой был зажат хлеб. Хотя ужинали они вместе и за столом алхимик умял едва ли не в половину больше самого наставника. Так что на этот раз даже в стазис помещать ничего не пришлось, студент смёл всё подчистую, даже крошек не оставив. Откуда у Норрингтон такой зверский голод старый маг догадывался, всё таки много пожил и многое перевидал, но старался гнать от себя эти мысли подальше.

Как только каша загустела и вода испарилась, Бес первым подставил заранее заготовленную миску. Ильяс наложил ему побольше, как самому голодному. Затем одарил и остальных, ни Брюн, уже поужинавший с наставником (правда, об этом никто не знал), ни Сольгрей, тоже успевшая закусить перед уходом, не отказались от своих порций.

Несчастный Ивасий ел и боялся, что не наестся, от старухи нечего было и ждать такой милости, как ужин. Но все ограничились одной миской, поэтому все остатки достались травнику. Лют уставился на него с какой-то материнской заботой, словно сочувствуя и желая, чтоб тощий наконец-то отъелся.