Дело Артура Хикса

Волосяной покров верхней губы с особой надежностью профильтровал спертый воздух кабинета, когда детектив вздохнул. Это было что-то. Они были ближе, чем он мог подумать. Очень близко.– Слушаю.– Выставка. Я как раз туда шел. – У Вас с ним встреча?– Нет. Нет не с ним. С Карлом Лампсом. Это его выставка. Он тоже…тоже знаком с этим…– С убийцей.– Верно. С ним. Насколько я понял Карла, он там будем. – Значит, будем и мы. Скорее. Не стоит задерживаться, – сказал детектив и схватил хозяина закусочной за руку. – Лейтенант. По правде сказать.

Я не совсем понимаю. – Прости, сейчас у нас не так много времени, Оливер. Я тебе все объясню, надеюсь уже после того как мы поймаем этого негодяя. Кстати, – сказал он громче, – а что это за выставка?– Картин. Выставка картин Карла Лампса.

***

– Выставка картин Карла Лампса, – прочитал детектив вывеску перед входом, – “Двадцать три чудеснейших образца истинного современного искусства. Только сегодня, гениальные произведения представляются самим гением!” Немного самодовольно, вам не кажется?– Ну, он и вправду замечательно рисует, – ответил Нэт.

– Его учил ваш общий друг?– Кхм. Ну можно и так сказать. Они со мной. Карл в курсе, – крикнул хозяин закусочной верзиле на дверях. Тот в ответ сделал абсолютно ничего, но им этого было достаточно, – Держитесь поближе ко мне. Народу, должно быть много. Я проведу вас сразу к Карлу. Детектив создавал впечатление человека далекого от искусства, настолько далеко, будто он сам сделал пару шагов в сторону. Потому когда они втроём, детектив, напарник и его новый друг – владелец закусочной, пробирались через толпу вдоль стены, на которой висели картины, детектив мог сказать только: “Ну, наверное, нарисовано неплохо”, “Довольно достоверно” и всякое в таком роде. Но за этими сухими комплемента скрывался восторг, пугливым зверем затаившийся в душе детектива. Сложно представить себе художественное видение мира у такого серого и невзрачного человека как детектив Хикс, но, видимо, у богов искусства и бледноликих муз свои критерии отбора и понимание человеческой сущности. Потому, в определенные моменты, когда душа детектива наполнялась медовым спокойствием, он начинал видеть окружающий его мир в какой-то чудесной (он бы сказал волшебной, но теперь это слово обросло серым неприятным налетом) форме. Краски становились сочнее и теплее, и детективу, повидавшему на своем веку немало грязи, начинало казаться, что мир этот не только “не так уж плох” или “терпим”, мир этот по-настоящему прекрасен.