Пикселем по голове

Видимо их тоже сочли частью нашего преступного формирования и заточили вместе с остальными пленными. 

— Держи их! — заорал откуда-то из глубины камеры Ле Кок.

Навстречу мне вышел грустный Труп. На лице его читалась вся гамма испытываемых им страданий. И было очевидно, что причиной им были вовсе не тяготы тюремной жизни и даже не длительное сожительство с безумными ногами. Я ободряюще похлопал юного некроманта его по спине. 

 — Аннабель… — начал он.

— Да знаю я, — оборвал я некроманта. — Сука твоя Аннабель! Ты достоин куда как лучшей девушки.

И ты ее обязательно найдешь, уж поверь мне.

Труп благодарно кивнул. Я знал, что мои слова не уменьшат его боли, но ничего другого, кроме поддержки, дать ему, увы, не мог. Была бы где-то здесь под рукой приятная и милая дева, способная его полюбить и склеить разбитое сердце, я бы, конечно, ему ее сразу выдал. Но девы не было. Были только ноги, и те уже убежали.

Дальнейшие события продолжали напоминать стремительный экшн. Даже воспоминания о них у меня сохранились крайне смутные, обрывочные, будто бы смонтированные смелым монтажером-экспериментатором.

Мы беспрепятственно спустились на сороковой этаж, заглянув предварительно на склад оружия, где дварф к вящей своей радости вернул себе молот Гурдина. 

При информационной поддержке тараканьего ига (как же все-таки ступили некроманты, решившие, что эти мелкие бестии для них совершенно неопасны, типа, просто чуть почаще будем топать ногами и раскидаем отраву, ха!) мы принялись обыскивать сороковой ярус.

Я смело шагал по заставленным жутким статуям коридорам, игнорируя диковинные артефакты, статуи и прочие загадочные объекты.

С одной из развешанных по стенам картин на меня внезапно зыркнуло какое-то уродливое когтистое создание, от полотна повеяло трупным смрадом и прямо из бумаги начала вытягиваться уродливая клешня, но я немедленно плюнул в лицо нарисованного монстра и полоснул по нему эльфйиским мечом. Тварь издала писк, и картина рухнула на пол. Какое-то время меня терзала совесть из-за подобного варварского отношения к произведению искусства, но потом я изуродовал еще с десяток оживших картин и привык.

Мои спутники настороженно косились по сторонам, но я, заглянув в изнанку этого мира, и обнаружив там трусость, предательство, коварство и расчет не желал отныне бояться даже самых уродливых тварей. Я целеустремленно шел, периодически протыкая клинком все, что мне казалось опасным и подозрительным, к указанной тараканами камере.