Гена Портвейн и Безобразный Штопор

Ну, чего ждешь? Открывай! – как- то печально произнес дядя Петя и чуть помолчав, добавил: – И у меня когда-то была первая Дюжина… После этого он задремал. Или, по крайней мере, очень искусно изобразил нежданно нахлынувшую на него сонливость.Геннадий присмотрелся к пробке, венчавшей бутыль. Пробка была искусно вырезана из неизвестного ему дерева и покрыта какими-то знаками, совершенно несхожими со всеми знакомыми Геннадию буквами и цифрами. Мелкие зеленовато-золотистые иероглифы змеились и переливались.

– Открыть ее сможешь только ты…, -- голосом сомнамбулы произнес дядя Петя.

– Я ничем не смогу тебе помочь, мне эту бутыль не удержать – тяжела она для меня…

Геннадий вспомнил, с каким непомерным усилием удерживал эту бутыль в руках дядя Конрад, при всей своей нездоровости человек весьма дюжий. И поразился, как легка она у него в руках. Затем, практически не прилагая усилий, повернул пробку…

Тончайший, совершенно необъяснимый аромат нахлынул на него, охватил его лицо, голову, тело, душу. Аромат был чудесно знаком и совершенно неведом.

Неощутимый и необъяснимый, он вторгся в жилье дяди Конрада и тети Арфы, выбросил из него все нажитые годами запахи и покорил Геннадия.

Аромат имел цвет и имя. Имя аромата проснулось в голове Геннадия само – «Зеленое дыхание». Геннадий понял, что он стал НОВЫМ. Тем же Геной Портвейном, пащенком из семьи дяди Конрада и тети Арфы, двоюродным братцем пухлощекого поганца Парадайза, но НОВЫМ. Он стал мальчиком, ощутившим, но пока еще не понявшим свое истинное призвание.

Глава 4

Шрам.

Сердце сжалось и провалилось куда-то под кровать. Подушка намокла и стала твердой, как камень. Затылок захолонуло, а лоб, напротив покрылся испариной. Над левой бровью что-то зашевелилось и обожгло. Кричать не было сил. Да и бежать некуда – в каморке только один выход, а его заслоняла излучающая ощутимую почти физически ненависть фигура.

Геннадий никак не мог понять, что же не так в незнакомце. Впрочем, на анализ не оставалось времени – непоправимо длинная рука занесла над мальчиком розочку.

Её края блестели и переливались каким-то нездешним светом. «Стеклотара так не блестит», - совершенно отдельно от хозяина зафиксировал несоответствие мозг.

Бровь жила, казалось, собственной жизнью.

Гена пытался вжаться в стену. Хотелось стать невидимкой и в туалет. Голова разрывалась на части, а прочие части тела не двигались. Незнакомец был неотвратим, как суп – лапша в пионерском лагере.