Маленький дикарь

Сделаешь ли ты это для меня?

Я призадумался, но, вспомнив, что он в моей власти, ответил:

– Да, я это сделаю!

– Веревка причиняет мне боль, надо снять ее!

Я принес воды, развязал веревку, осторожно удалил перья и куски запекшейся крови и тщательно обмыл рану, при этом невольно в нее заглянул, и любопытство мое побудило меня спросить: – Что это за тоненькие белые веревочки, которые перерезаны ударом ножа?

– Это жилы и мускулы, с помощью которых мы двигаем руками, – ответил Джаксон. – Теперь они перерезаны, и я уже не буду в состоянии владеть этой рукой!

– Погодите, – сказал я, вставая, – я что-то придумал!

Я побежал к тому месту, где лежал сундук, взял одну из рубашек, принес ее и, разодрав на полосы, забинтовал ими рану.

– Откуда ты взял полотно? – спросил с удивлением Джаксон.

Я рассказал ему.

– И нож оттуда? – сказал он со вздохом. Я ответил утвердительно.

Когда я кончил перевязку, Джаксон объявил, что ему гораздо легче, и затем сказал:

– Благодарю тебя!

– Что это значит «благодарю»?

– Это значит, что я испытываю чувство благодарности к тебе за то, что ты для меня сделал!

– А что такое благодарность? – продолжал допытываться я.

 – Я никогда не слыхал от вас этого слова!

– Увы, нет! – ответил он. – Было бы лучше для меня теперь, если бы ты слыхал его. Пойми же меня. Я испытываю к тебе хорошее чувство за то, что ты перевязал мою рану, и готов сделать для тебя все, что только могу. Если бы я не потерял зрения и был бы еще хозяином, как был им неделю тому назад, я не бил бы и не мучил тебя, а постарался бы хорошо с тобой обходиться.

Понимаешь ли ты, что я тебе говорю?

– Да, – сказал я, – думаю, что понимаю, и если вы объясните мне все, что я хочу знать, то я поверю вам!

– Я сделаю это, как только немного поправлюсь, теперь я еще слишком слаб; ты должен подождать день или два, пока не пройдет лихорадка!

Успокоенный обещанием Джаксона, я заботливо ухаживал за ним в течение двух дней, обмывал и перевязывал его рану.

Он говорил, что чувствует себя лучше, и обращение его со мною было такое ласковое и миролюбивое, что я не сразу мог привыкнуть к такой перемене. Несомненно, однако, что его кротость имела на меня хорошее влияние. Ненависть моя к нему постепенно исчезала и уступала место более мягкому, и даже нежному чувству, в котором я еще сам не отдавал себе отчета. На третий день утром он первый обратился ко мне.

– Теперь я в состоянии говорить.