Остин

- Незнание не освобождает от ответственности! Всё случилось слишком рано! Если она сейчас не усвоит воспоминания, она умрет! Но даже если усвоит, такой как раньше, она уже никогда не будет! Я даже не могу с уверенностью сказать, что она не станет овощем, которому абсолютно неинтересно всё, что происходит вокруг, – припечатала она, и, широким шагом преодолев расстояние до полуживой осунувшейся девушки, резко согнулась и убрав локон с её лица, испарилась в воздухе.

Я ещё долго думал над словами богини и сидел, глядя в одну точку.

Дико хотелось есть и спать. Резко встал и, вымеряв пещеру шагами, обернулся и побежал в лес. Когда я вернулся, она уже мирно спала. Дыхание было слабым, но ровным, бледное лицо начало наполняться красками и я понял, что все закончилось…

Разжег костер, лег рядом с ней и незаметно для самого себя уснул.

*Вельф*

Двое суток! Двое суток моя сестра билась в агонии, а я ничем не мог помочь. Матвей, глядя на мои метания, старался не отсвечивать, хотя и сам волновался не меньше моего.

Видимо ему уже было глубоко плевать на первопричину того, что сейчас происходило. Важна была только Лёня и её жизнь. Всё это время я провел у сестры в голове. В реальности я появлялся только когда приносили еду и когда Матвей, пытаясь в очередной раз открыть дверь, орал от злости.

Я знал, что Ждан изобретателен. Знал так же, что её смерти были мучительны, каждая по-своему. Но одно дело знать или представлять… Я был там. Но я только видел, что она чувствовала.

А она… Она переносила это каждой клеточкой своего тела. Наверное, после такого, я либо захотел бы окончательно сдохнуть, либо по-настоящему жить. А что будет с ней, я даже близко не представляю. Она девушка. Она Лёня. У неё отвратительная логика и она любит трупов.

К концу вторых суток и я, и Матвей разбрелись по углам и плакали. Я от безысходности и страха за сестру, а он от неизвестности и страха за неё же. Я не пытался его успокоить – мне было совершенно плевать на его чувства.

Последняя её смерть была самой банальной: её объявили предательницей и отрубили голову. Её чувства, когда она шла на плаху, невозможно передать словами. Даже положив голову на гильотину, она не отступилась от своих идеалов. Толпа восхищенно смотрела на её совершенно сухое лицо, а она гордо улыбалась. Когда её голову отделили от тела, палач намотал её волосы на кулак и поднял голову в воздух, на обозрение толпы, которая должна была смеяться. Но люди плакали.