Самозванка. Кромешник

– Упырь смерил выразительным взглядом братишкину стать – фамильно тощую, пока не заматеревшую, а потому удручающую – и кивнул: – Тебе не помешает.

– Я просто высокий! – округлил зенки младший Адалин. – И вообще! На себя посмотри!

Фладэрик, припомнив «одра», ухмыльнулся отчётливее:

– Мне можно.

– Так куда ты? – не дал себя сбить Радэрик и ухватил брата за рукав.

Упырь беззлобно, даже ласково его отстранил, машинально потрепал по волосам, как делал в детстве.

– К благоволящей мне государыне, – сообщил он коротко.

– К государыне? – опешил отрок. – Но… обед…

Братишкин пыл раздражал искренней непорочностью. Фладэрик захлопнул дверь, оставив юность на попечение Норбера.

[1] Праздник середины зимы. Зимнее солнцестояние.

[2] Щедрый Вечер.

[3] Тут - Февраль.

[4] «Любовная песня», немецкая рыцарская лирика.

[5] Корзно. Мантия князей и знати, накидывалась на кафтан, застёгивалась на правом плече запонкой с петлицами (фибула), плащ с меховой опушкой

Глава 7. Палаты

Свербяще-тонкий дух лечебных травяных притирок тлел в воздухе хвостом метеора.

Радэрик растеряно оглянулся на очаг, на безучастные сундуки, резные деревянные панели и фантазийные композиции из бесценных сабель по стенам. Брат не трудился украшать своё жилище, но, хвала Князьям, не запрещал другим. А потому покои выглядели великолепно, как и пристало палатам Высшего. Не чета убранству замка Адалин, но всё же.

Фладэрика почтила аудиенцией сама государыня. А значит, обижаться за сорванный обед глупо и по-детски, но доводы рассудка пока не помогали.

Прекраснейшая из королев, дивноокая Айрин с сияющими волосами цвета солнца, далёкая, овеянная сказочной молвой, как сама Жрица, в стихах и сонетах студентов поминалась столь же часто. Радэрик и сам тайком такое сочинял. А ещё выменял на одно из отцовских колец небольшой, всего-то с пядь размером, портрет Её Величества, писанный на деревянной доске безвестным, но явно одарённым миниатюристом.

В покоях брата, к слову, он таких никогда не замечал.

Спальня Фладэрика, мрачная, как древний каземат, и чисто прибранная, как отшельничья обитель, нагоняла дикую тоску.

Старший Адалин в Розе вёл суровый образ жизни. Радэрик окрестил его «походным», хотя сам не побывал пока ни в одном. Но тюфяк под покрывалом на узкой койке из едва оструганных досок выглядел крайне неуютно.