Самозванка. Кромешник

Упырь не рассчитывал найти тут хоть что-то стоящее, и потому, обнаружив чертёж, едва слышно присвистнул. Владычица Каменной Розы, оказывается, на досуге забавлялась колдовством. И колдовством не обыкновенным.

Филигранный рисунок повторял узоры битого стекла, кругами выложенные в Голоземье. Фладэрик склонился над ларцом, недоверчиво щурясь в полумраке. Клятые чудодеи вовсе помешались.

Алмазная Лилия и Каменная Роза. Что ж вам понадобилось за Кромкой?

Упырь услышал скрежет и по нему догадался, что слишком крепко стиснул зубы.

А потому намеренно расслабил челюсти и расцепил незаметно стиснувшиеся кулаки. Пальцы десницы отчего-то потемнели и выглядели покойницкими. Адалин деликатно уложил свитки обратно и сердито размял зудящую переносицу. В глаза будто пригоршню трухи швырнули.

Паскудные открытия совсем не радовали.

«Ты теперь Кромешник», – прошептала, улыбаясь, тьма.

А ещё Фладэрик наткнулся на донос с печатью Тэрглоффа. Ябедничал клятый канцлер на Корсака и на него.

Прелагатай мрачно улыбнулся, растёр загривок под неубранными волосами и подошёл к окованному железом колдовскому кодексу, зависшему над полом без пюпитра.

Айрин не потрудилась даже перевернуть страницу. И Фладэрик прочёл исчерканный комментариями пращуров, ажурный разворот.

Пиктограммы и сепараторная ворожба, гоэтия[2] и теургия[3].

Те твари, что ждут, принюхивались из углов. И ночь как будто оживала. Адалин почти услышал пастушью свирель.

Самонадеянной глупости, тесным венцом натёртой и оттого воспалившейся, воистину нет предела.

Упырь в безмолвной тоске воззрился на безответный фолиант. Чего безумцам не хватает? Зачем за Кромку лезут и сил тамошних домогаются? И без того ведь не найдётся равных могуществом в обширном околотке. У одного – Сартан на сворке, стая выжлецов и дивное собрание страстей, взращенных в подгорных мастерских. У второй – целое племя прирождённых убийц, кровожадных навий, практически не убиваемых и зачарованных до полного безволия.

В виду открывшихся обстоятельств на Розу следовало потратить ещё день-другой.

В покоях Её Величества, несмотря на свинцовую тяжесть предутренней тьмы, чары поддерживали влажный, дурманивший воображение полусвет. Ласково дохнуло в лицо гвоздикой, розмарином и вездесущей железной травой – духмяное сочетание баюкало королевское ложе.

Прогоркло пахло очагом и мехом.

Фладэрик отодвинул тяжёлую гардину, умудрился не свалить свечник, оплывший у самого прохода жировыми слезами едва ни до полу. И посмотрел на госпожу.